Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Былое » Олень в свете фар


Олень в свете фар

Сообщений 31 страница 54 из 54

31

Почему-то в тот момент, когда вся кровь разом отхлынула от лица Восьмого, Наиль вспомнил не о сгинувшем безвозвратно в прошлом крошечном кишлаке в горах и не о днях и ночах, проведенных с этими скальпелями и иглами в руках у топчана, на котором сам же устроил и на котором практически и оперировал пленника. Любое из тех воспоминаний было бы сейчас естественным и оказалось кстати.
Но мысль, пришедшая в его голову, оказалась столь далекой от всего происходившего и происходящего, что даже сам араб удивился. Ему, большому любителю всяческих сказок и легенд, не только арабских, да и вообще восточных, но и европейских, недавно довелось прочитать очередную историю о вампирах. Но не об обычных кровопийцах, столь любимых современными и не очень писателями и режиссерами, а редкую историю о странном подвиде этих существ, питавшихся... страхом.
Человек, сидевший сейчас в кресле буквально в шаге от него, был бы для такого вампира просто идеальной жертвой. Даже на расстоянии полуметра запах меди – запах ужаса, обесцветившего кожу – стал столь отчетливо различимым, что Наиль чуть опустил словно отяжелевшие веки.
На длинный, почти жалобный полустон, вырвавшийся у Шотландца, отреагировал острым горячим взглядом черных глаз, насмешливо заблестевших.
Сдернул? Да бог с тобой, тот самый, в которого ты не больно веришь, Восьмой.
Интонации вышли под стать словам и взгляду, язвительные, ядовитые, словно напитанные горьким травяным дымом. Как и голос бывшего полевого хирурга, если только они бывают бывшими. А в этом даже у самого Наиля имелись сомнения.
Кого обманываешь? Ты в положении жертвы был с самого начала.
Тем же мягким, почти ласкающим жестом, каким проводил по краю комода всего пару минут назад, провел сейчас, – чуть нагнувшись, но не сгибая ни спины, ни плеч, – по краю кожаного чехла. Беззащитными пальцами в каком-то сантиметре от неподвижно замерших, но терпеливо ожидающих, хищно поблескивающих лезвий.
Выпрямился и вдруг, автоматическим жестом чуть поддернув брюки у колен, легко присел на корточки, внезапно оказавшись ниже своего незваного гостя, пусть и ненамного, и глядя на бывшего штурмана снизу вверх.
Этот взгляд, вязкий и затягивающий, как нефть, словно потек по все еще серой коже, по лицу – скулам, носу, губам, челюсти. Соскользнул на шею, где бешено и неровно билась вена. На плечо, обтянутое светлой тканью, а оттуда еще ниже – к руке, вцепившейся в подлокотник кресла.
На пару секунд замерев, араб протянул свою руку, движением столь же медленным и неторопливым, каким был до этого взгляд, изучавший Скиннера. Накрыл судорожно сжатые пальцы горячей смуглой ладонью, аккуратно разжимая хватку, бережно взялся за запястье и перевернул руку штурмана внутренней – открытой закатанным рукавом и оттого совсем беззащитной – стороной предплечья вверх.
И все так же, удерживая запястье в крепкой, хоть и не жесткой хватке, и не поднимая глаз, вдруг протянул вторую руку и повел, еле касаясь самыми кончиками пальцев, от запястья к локтю, очерчивая переплетение вен.

+3

32

Едкость первой наилевой фразы не задела совершенно, Рэй только плечом повёл, укол иронии, если и был, прошел мимо: обижаться на правду? Оба слишком хорошо знали, что католик из Скиннера аховый, христианин никудышный, и в целом с религиями как-то не сложилось у него, вообще с верой в высшие силы, как мироощущением. Да и, собственно... кто бы упрекал в неверии? Сам-то господин аль-Рифи, что, такой уж правоверный мусульманин – салят пять раз в день совершает, постится, не пьёт вина, людей и животных не изображает, в Мекку паломником летал?.. Ну-ну... до крайности реалистичный олень на бумажном листе, неполный уже бокал шампанского в тех самых пальцах, что скользят сейчас по краю футляра с инструментами – это всё Восьмому привиделось, конечно, и в том списке рейсов и маршрутов, что остался в номере отеля, Джидду он, наоборот, в упор сослепу или из упрямства не увидел?
Разве что благотворительность... интересно, спасение жизни катит на закят? Правоверный должен быть милосердным, да? Как господь наш... ваш милосерден... Или очистительное жертвование он сейчас решил исполнить, со мной в роли прирезанного барашка? – как и бледность с лица, страх несколько отхлынул, привычно уполовиниваясь насмешкой: – И какую же долю тогда получит мечеть – от мёртвого осла уши?..
Что он осёл, Скиннеру уже сегодня говорили, и он даже склонен был с этим согласиться – против фактов не попрёшь же – сам же пришёл на заклание? Сам. Ну и пожалте препарироваться, не фиг делать большие удивлённые глаза испуганной лани. Однако вторая фраза палача (бывшего ли?) резанула, сперва чисто по слуху – чуть неправильно укороченным строением и непривычной для английского интонацией, заставила взглянуть в глаза, блестевшие горячо, ответить:
Тебя, – и через паузу-вдох, тихо и снова правдиво, как всегда: – Себя.
Ну да, ну да... правда, попытки самообманываться успешностью своей не превосходили потуги религиозные. Сложно, вообще-то, попав в плен полумёртвым, изображать пламенного борца, так что... какая ещё ипостась, кроме жертвы, ему светила... тогда?
А сейчас?.. – оцепенение под плавящим взглядом присевшего на корточки ливийца если и проходило, то постепенно. Настолько постепенно, что Восьмой замечал не это, а то, как после адреналинового всплеска нарастает усталость, давящая, делающая голову ватной. Чёртов араб. Его хорошо учили... Всё по заветам Сунь-цзы. просто на диво: «Войска по утрам духом бодры, днем вялы, вечером помышляют о возвращении домой. Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и ударяет на него, когда его дух вял, или когда он помышляет о возвращении; это и есть управление духом». 
Воин должен быть свободным, текучим, непредсказуемым? – осведомился Рэймонд, переводя дыхание и позволяя лишь чуть-чуть дрогнуть пальцам взятой за запястье руки.
И ему это удаётся, – признал шотландец, но, разумеется, не вслух. – В общем-то, каждый его ход я понимаю... когда он уже сделан, понимаю, что ни мыслить, ни говорить, ни действовать иначе он не может. Притом, что я всегда удивлен и мыслями, и словами, и действиями.
Охотник пользуется своим миром с осторожностью, но с нежностью и чувствительностью, – вот оно, скверное свойство эрудиции: лезть не вовремя; к максимам бог знает когда почившего китайца приплелось наставление ещё одного ...воспитателя воинов. Видимо, от той мучительной медленности и бережности, с какой пальцы Наиля скользили теперь по венам.
Они чистые, – сообщил Рэймонд самым серьёзным, тем самым, почти стерильным тоном, и лишь в следующей за вдохом фразе можно было, и то, обладая очень тонким слухом (ну или нюхом), уловить нотки горечи: – Сейчас я глотаю таблетки, как цивилизованный пациент.
И ни тени упрёка, зависимость – уж никак не вина Наиля. Да счастье, что вокруг того самого кишлака опиумного мака росло больше, чем в окрестностях Нэрна вереска и одуванчиков. В кои-то веки его использовали по самому прямому и благородному из назначений, как лучшее обезболивающее, придуманное человечеством. Да и противошоковое...
Кстати... свободная рука самого бывшего штурмана на чистом автоматизме, по многолетней привычке скользнула в карман джинсов, и... в карих глазах снова мелькнул ужас: пальцы нащупали только флешку. Флешку, о господи... совершенно не нужную, схваченную второпях, в то время как необходимого оранжевого флакончика там не было.
...трусость рождается из храбрости...
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (16-01-2017 15:42:45)

+3

33

Воин должен быть свободным, текучим, непредсказуемым.
Слова за Скиннером араб повторил ровно тем же тоном, каким они были сказаны. Ровным и чуть ироничным. Только не вопросом, а утверждением.
А вот рука у тебя, Восьмой, вовсе не такая выдержанная и невозмутимая, как твой голос. Реакции тела, мать их, да? И хочется скрыть, да только голос слушается лучше, чем сердце. Большое глупое сердце, так быстро разгоняющее кровь по венам.
Все еще пристально глядя на рисунок вен, вернул пальцы на запястье и повел снова, от кисти к локтю. Попутно ловя себя на мысли, что до странности отчетливо видит сейчас и оттенок кожи Шотландца, и каждый волосок, и рельефно выступающую косточку запястья – будто перед глазами вдруг оказалась лупа. А заодно и то, какой светлой кажется эта кожа, если рядом оказывается его рука.
Воин должен быть свободным, текучим, непредсказуемым.
Все верно. Только сейчас эта непредсказуемость неожиданно сыграла странную шутку с самим Наилем. Впервые за немалое время знакомства со Скиннером, его мысли потекли в направлении не сказать эротическом, но чувственном. И сказать, что это оказалось неожиданным, значило бы сказать очень мало. Почти ничего.
Только этим и можно было бы объяснить то, что слова Восьмого о чистых венах и таблетках даже не сразу дошли до сознания араба. Это слова-сигналы и до врача!
Но кроме них неизвестно что еще вообще сейчас пробилось бы сквозь искреннее и незамутненное изумление, наполнившее только что заточенные и нацеленные на азартную охоту и схватку мозги аль-Рифи.
Цивилизованный пациент?
Наиль поднял взгляд на лицо Скиннера именно в тот момент, когда его исказила гримаса страха. Вторая рука бывшего штурмана, скользнувшая по карману джинсов. Лекарство? Нет лекарства? О да, тогда этот промелькнувший ужас был вполне понятен.
Но самого аль-Рифи это не взволновало нисколько.
Варианты?
Скиннер успеет вернуться к себе до того, как ему понадобится лекарство.
Скиннер не успеет вернуться к себе до того, как ему понадобится лекарство. И придется делать ему укол.
Скиннеру не нужен будет этот укол.
Но куда больше вероятности того или иного исхода, араба, по-прежнему сидящего у ног Восьмого на корточках, сейчас волновал совершенно другой вопрос. Ответ на который он решил получить, не откладывая дела в долгий ящик.
Все еще удерживая запястье крепкими пальцами, Наиль остановил движение второй руки по предплечью гостя. Для того, чтобы поднять ее и коснуться жилы, натянувшейся на шее Шотландца от напряжения и страха.

+4

34

Воин должен быть свободным, текучим, непредсказуемым.
Угу. Кхм. Должен ли воин быть непредсказуемым для себя? – вот какой вопрос неожиданно забрезжил в мыслях слишком много читавшего Скиннера. Крайне, между прочим, актуальный вопрос... потому как собственные ...ещё не размышления и желания даже, а неоформившиеся ни во что определённое и осмысленное, но ощутимо присутствовавшие в эти минуты фидбэки были крайне, крайне неожиданны для него самого. Шотландец всегда думал, что умеет отслеживать самого себя, как завещал великий... нет, не Ленин, а Хуан Матус, что знает себя до последней, самой мелкой и незаметной душевной складки, ан нет! Сюрпризы так и повалили... хотя ведь многое, слишком многое, пожалуй, изменилось со времени их с господином аль-Рифи... совместных времяпрепровождений. Вопрос – только ли для него, Рэймонда.
Ну да, цивилизованный. Только я таблетки с собой не взял. – Глупо скрывать от противника то, что перестало быть тайной, тем показывая слабость и отсутствие иных козырей и резервов. Наиль уже увидел всё, чего уж теперь... минус, минус очко, и не одно, надо хотя бы постараться сохранять этот постно-насмешливый, нахальный, по сути, тон, и не отводить взгляда – «я не боюсь говорить об этом». – Так торопился к тебе, что забыл их прихватить.
Да, чёрт возьми, торопился! И в этом уже можно признаться ему, а главное – себе. Совершенно потерял голову, потому что спешил... к чему? Почему? К бою? Закончить всё? А что «всё»? Неужто проснулись-таки некие суицидальные мотивы, в которых его то и дело, однако до сих пор совершенно безосновательно подозревали психиатры? – Рэй покосился на никуда не девшиеся со столика инструменты, отследил очередную волну мурашек по спине, сам себя подозревать в эдакой дурости немедленно перестал, и договорил чуть серьёзнее:
Так что, я надеюсь, ты меня небольно зарежешь.
М-да. А ведь говорят, не стоит теребить тигра за усы. А ещё говорят – блажен, кто верует, тепло ему на свете... – ох, не зря всё-таки символом своим бывший штурман считал руну альгиз, руну-ветку, руну-тройную-развилку – вечно он умудрялся смотреть на одно действие с разных сторон... и не лгать себе.
От прикосновения к шее он так же правдиво дёрнулся. А кто, скажите, не дёрнулся бы, на его-то месте? Тем более, та же память тела, будь она сейчас неладна, улитка тихоходная, именно сейчас догнала торопыгу-рассудок и донесла-таки не окончательно потерянным багажом соображение простое, гораздо проще мычания: вообще-то эта рука не только лечила и приносила облегчение. Так что вздрогнуть Восьмой вздрогнул, крупно так, заметно, и сглотнул так же. И вдохнуть после сбитого вдоха вышло не сразу, с трудом, как после слишком глубокого нырка... в прошлое?
И взгляд у меня, наверное, сейчас тот самый – олений. Оленя, который ещё не сорвался с места... или в пропасть?.. Не сорваться бы... только бы не сорваться. – Шея просто закаменела, но Рэй этого не замечал, он контролировал лицо: чтоб глаза не закрылись от ужаса, чтоб ноздри не вздрагивали так сильно... и чтобы голос, пусть самый тихий, всё же звучал:
Ты хочешь забрать ту жизнь, которую дал мне? Ты вправе. Хотя мне жаль. – Как же непросто оказалось разжать пальцы, намертво стиснувшие подлокотник, и накрыть ладонью руку, которая не давала повернуть голову. – Скажи, почему? Считаешь, я прожил подаренный тобой кусок времени неправильно? В чём я ошибся? Теперь всё равно, но скажи, я должен знать.      
«Между нами только правда» – через это Скиннер при всём желании переступить не мог. Да и не хотел. А если казалось, что он заговаривает зубы своему возможному убивцу... ну, так многое в действительности не так, как на самом деле.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (21-01-2017 19:28:03)

+3

35

Со стороны это могло бы выглядеть, как желание нащупать и проверить пульс.
Могло бы. Но тут сторонних наблюдателей как-то не случилось.
Ведь и тебе, Восьмой, и мне, сумевшему не вздрогнуть в ответ, когда твои пальцы накрыли мои, очевидно и ясно, как божий день: мы оба ходим по кромке, призрачной, невидимой, по разные стороны грани между светом и темнотой. Ты, наверняка, тоже видел как светом и тенью на сцене театра иногда рисуют границы?
И оба тянем руки, глядя, как они проваливаются в это странное закулисье и шарят вслепую. И оба вздрагиваем, понимая, что за чертой – глубина, спали ее джинн негасимым огнем, такая, о которой никто из нас и не думал.
Или мне все это кажется?

Не отнимая руки от застывшей, напряженной шеи, Наиль слегка усмехнулся:
Куда ты так торопился, Восьмой? Казнь без приговоренного не начинают.
Да, вот так. Не надо говорить все, что думаешь. Зачем тебе знать, мой шотландский гордый враг, что я ждал куда более долгого плутания по моим следам? Потрафить гордости какого-нибудь твоего земляка, сумевшего найти меня так споро?
А не сказать части правды – не значит солгать.

Я надеюсь, ты меня небольно зарежешь.
При этих словах араб чуть свел брови. С такой интонацией Скиннер обычно цитировал что-то ему, Наилю, неизвестное. И это его всегда раздражало. Даже понимая – а уж дураком-то бывший хирург не был – что Восьмой делает это не задумываясь, без всякого желания уязвить незнанием, раздражался и злился все равно.
Ну что ж. Зато в таком состоянии дернуть шотландца за ту струну, которую он собирался затронуть первой, будет еще приятнее.
Если уже все равно, зачем тогда этот вопрос? Зачем тебе знать?
На ноги Наиль поднялся так же легко, как и присел. Внутренне слегка усмехнувшись, ведь не собирался устраивать такую показательную демонстрацию утраченных возможностей фантасту, но вышло непринужденно и к месту.
Рука из-под пальцев Восьмого выскользнула, прочертив по шее длинную теплую линию, задев открытую в расстегнутом вороте ключицу. На губах, пока араб доставал из кармана пачку, а из нее очередную сигарету и прикуривал, эта самая усмешка и проступила.
Сколько у тебя осталось времени?
Хороший вопрос, да. Такой же неоднозначный, как и все, что началось с того момента, как коляска Скиннера пересекла порог этого дома. Наиль задал его, чтобы узнать, когда Шотландцу надо принимать лекарство. Но ответ мог быть и совсем на другой вопрос, заданный теми же словами. И араб с интересом ждал, пуская кольца сизого дыма и глядя на гостя сверху вниз.

+4

36

Он опять непредсказуемо увернулся, ускользнул, утёк... гад! – разумеется, снова поневоле восхищённый шотландец не стал удерживать скользящую вниз и прочь тёплую руку.
Ушёл от явной атаки, плавно, красиво... и ясно зачем – перенаправить силу, вложенную противником, чтобы закрутить того и опрокинуть, к этому Скиннер был готов... но не к точке приложения, о нет. Он собирался честно ответить на вопрос «Куда ты торопился?», где «куда», естественно, означало не направление, а причину, смысл, даже начал выстраивать фразы: «К тебе. Недаром же, не ради же красного словца я сказал вчера, что в моём успехе есть и твоя заслуга»... но репликам этим так и не суждено было прозвучать, потому что Наиль не ограничился вопросом, и вслед за ним определил со всей чёткостью нынешнее положение вещей. И свои намерения. Наконец-то.     
Казнь? – Рэй глянул серьёзно, вновь невольно обозначив две тонкие морщинки сосредоточенности над переносицей, но... мимические реакции запаздывали, на самом деле ему враз не на чем стало сосредотачиваться – мир рассыпался бессмысленным стеклянным горохом, как бисерный занавес, по которому полоснули мечом поперёк, рассекая нити – все до единой. От только что существовавшего сложного узора не осталось ничего, кроме шороха, частого и мелкого топотка бусин и исчезающего отпечатка на сетчатке и в памяти. Так было, когда ему сказали, что ходить он, скорее всего, не сможет никогда, и когда скорая увезла отца в морг, потому что он, сын, не смог доползти до телефона в роковые десять минут, когда ещё была надежда что-то сделать с остановившимся старым сердцем. Но даже тогда фоном и в нагрузку шло «вот теперь и живите с этим», а сейчас... жить уже не придётся. Всё. Финиш.
По крайней мере, в чистое я переоделся, и даже в почти белое, как подобает самураю, и омовение перед смертью совершил, – мелькнуло в голове с неистребимой иронией, но Восьмой, неотрывно следя взглядом – просто не мог его оторвать, как от атаковавшей, куснувшей и отползающей змеи – за плавно поднимающимся арабом, тут же себя одёрнул: дошутился уже, дальше некуда.
Пауза длилась, потому что мыслей не было, вообще, отмерять время было нечем... разве что движениями палача да извивами дыма, но и они будто превратились в несуществующее... и, наверное, последнее существующее ещё?
Значит, всё-таки казнь? – он так и не шелохнулся, и сам подивился, как ровно звучит голос, уже безо всяких к тому стараний. – Но казнь без объявленного приговора – просто убийство. Если я приговорён, то хочу знать, за что. Это моё право.
Вдох-выдох, вдох-выдох, пока ещё можно. Ни возмущения, ни протеста – потому что их нет в душе, там абсолютная тишь, «око шторма», а изображать их – что может быть недостойнее?  Не безропотность жертвы, но принятие воина? – Рэймонд не знал, и снова не лгал себе, выбирая красивый вариант. Само выяснится.
Он спокойно повёл плечом, поднимая глаза до наилевых:
Я не знаю. Наверное, это снова зависит от тебя.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (21-01-2017 19:39:20)

+3

37

Просто убийство. Как будто мы мало с тобой видели просто убийств, Скиннер. Да и на права я смотрю без особого пиетета, тебе ли не знать?
Дым Наиль выпускал по-прежнему спокойно. И так же спокойно смотрел.
Права. Обязанности. Пустой звук. Но не для тебя, да, Шотландец? Ты-то свято веришь в силу произнесенного слова. Оттого ли, что слова для тебя – живые, или оттого, что просто веришь в закон и порядок, в которые давным-давно не верю я?
Вот и сейчас в моих действиях нет ни того, ни другого. О, как потемнели твои и без того темные глаза. Честный бой, ты ведь этого ждал? А я так подло предаю ту правду, кроме которой между нами и нет ничего!
Только ты не знаешь, что все по-прежнему, и бой честен, и убивать я тебя не собираюсь. Пока что. Только тебе, Рэй, вовсе незачем знать все и сразу.

То, что в движениях, глазах и голосе Восьмого не было ни отчаяния, ни страха, араба не удивило. Всерьез. Все всерьез. А слово «казнь» слишком весомо, чтобы оставлять после себя долгое послезвучие. После таких слов обычно остается тишина и далекий звон. И желание, то самое, последнее, что разное у всех. И у Скиннера это было желание знать. Знать даже не правду, причину. Как будто от того, что ему озвучат причину, умирать будет легче, безболезненнее или быстрее.
Не отвечая на вопрос, вернее, на ответ Восьмого, Наиль перевел взгляд на развернутый набор, по-прежнему поблескивающий искрами тщательно вычищенной хирургической стали и терпеливо дожидающийся, когда понадобятся его услуги.
Снова небольшой наклон, и пальцы проходятся плавным жестом, но теперь не в опасной близости от лезвий, а по ручкам, надежно сидящим в петлях крепежа. Ласково, неторопливо, словно будят. И словно владелец этих пальцев размышляет, кого из верных слуг окончательно пробудить сейчас. Но так и не выбрав, рука соскальзывает и отдаляется от чехла.
Коротко глянув на Скиннера, араб обошел его кресло, но не остановился за спиной, а как будто исчез в дверном проеме. Бесшумно. Беззвучно. Растворившись в темноте неосвещенного коридора.
В комнате осталась звонкая тишина, сквозь которую при желании можно было бы услышать тихие щелчки, с которыми секундная стрелка в небольших часах на комоде перескакивала с деления на деление. Шорох слабого ветра за окном, неспособного разогнать давящую жару. Или быть может даже плеск воды в Темзе.
Секунды капали за секундами, минута, вторая. Тишина, и тихий подзвон пружинок в часах. Третья, четвертая. Пятая...
Будешь еще кофе, Рэймонд?
Голос Наиля раздался прямо за спиной Восьмого. А потом показался и он сам, ловко проскользнувший мимо и поставивший на стекло столика подставку и вторую турку с горячим кофе.
Насмешливый взгляд черных глаз. А чего ты ждал, враг мой?
Араб присел в кресло и вытащил еще одну сигарету. Та, с которой он вышел, осталась в пепельнице на кухне. Щелчок зажигалки, еще пара дымных завитков и еще один взгляд, теперь почти ехидный.
Да что ты, Скиннер. С чего бы времени твоего укола зависеть от меня?

Отредактировано Наиль аль-Рифи (24-01-2017 03:50:45)

+4

38

Странность вопроса «Сколько у тебя времени?» дошла до Скиннера лишь после ответа на него, Рэй чуть нахмурился озадаченно: так он риторическим был, что ли? Раньше араб такими вещами не баловался, спрашивал если, то исключительно по существу. А сейчас... вообще, смысл экзекутору спрашивать у приговорённого, когда его казнить, нельзя помиловать? 
«Не я же обозначил это, как казнь», − хотел сказать Восьмой, но только повёл плечом слегка − говорить что-то показалось лишним, суетливым, недостойным. В том, что господин аль-Рифи способен на «просто убийство», у него не было ни малейших сомнений, в том, что ему приходилось убивать без зазрения совести − тоже. Да, очередная ну очень ненавязчивая демонстрация этого и хирургического набора в полной готовности заодно даром не прошла − у бывалого пациента опять сбилось дыхание и напряглись скулы. Фантаст опустил ресницы, чтобы не видеть этого своего личного ужаса в кожаном футляре, а когда открыл глаза, оказалось, что в гостиной он один, точно один, сколько ни оборачивайся.
Часы тикали, шотландец, почти не шевелясь, сложив ладони между колен и расслабленно опустив плечи, молча ждал. Чего? Он и сам не знал, просто ждал и терпел, потому что... не обошлось, придётся теперь расплачиваться за... за храбрость, выходит, за глупость, за упрямство? Видимо, адреналин схлынул слишком быстро, в спине тяжело и жарко затлело болью, пока ещё отдалённо, ещё поправимо, будь у него лекарство. Но чего не было, того не было. Как и ощущения ловушки, впрочем. Никто не загонял его в западню, конечно, нет. Никто, кроме него самого. Он сам пришёл, и сам добровольно оставался. Не может уйти? Не даст Наиль? Ради бога... телефон же никто не отбирал, вот он, в другом кармане джинсов, где нет флешки ...и таблеток. Звони − не хочу. Быстрый набор, пока никого нет, одно-два нажатия кнопок − и вызывай хоть Нила, хоть полицию. Угу. И что сказать? «Я тут пришёл к старому знакомому проверить одну догадку, и оказалось, что он-таки маньяк-убийца, спасите-помогите?». Смешно.
Или скорую?.. − боль нарастала стремительно, замыкая талию и ниже шипастым тугим оби, быстро... слишком быстро. Скиннер сжал зубы, откидываясь, лопатки наплотно и бесполезно вдавились в колясочную спинку, пальцы стиснули подлокотники.   
Кофе?.. − удивительно, но ни внезапное появление Наиля совсем рядом, беззвучное, будто он и впрямь призрак, ни его такой подчёркнуто обыденный вопрос Рэя не удивили, он повернулся уже совсем чуть-чуть, и... всё-таки смог сказать ровно: − Да, буду... но чуть позже.
Задержка дыхания, медленный выдох через нос, ещё одна не акцентированная перемена позы − ничего из этого уже не помогало, боль возомнила себя сумасшедшим дантистом, выдирая изувеченные позвонки раскалёнными клещами, аж с хрустом, кажется. Очередное насмешливое рассматривание Чёрного доктора, окутавшегося сигаретным дымком, Восьмого сейчас, мягко говоря, не волновало, по той простой причине, что стало глубоко не до того.
«Время твоего укола», ну надо же, как в старые ...совсем не добрые времена. − Скиннер бегло и зло ухмыльнулся, но злость уж точно обращена была не на араба, шотландец даже не сомневался, что тот это поймёт, и, чуть прищурившись, сказал то, что сбрасывало почти все очки, набранные им всё-таки вчера и сегодня:
Ну, от кого же ему зависеть, если делать укол будешь ты? И лучше коли прямо сейчас, потом будет хуже.
Гордый скотт, каким его родили, не должен был сдаваться; «В полях войны среди мечей встречал я смерть не раз, но не дрожал я перед ней − не дрогну и сейчас!».
Самурай, каким его воспитали, не должен был признаваться; «Воин не вправе допускать даже незначительных оплошностей. Он обязан быть особенно внимательным в выборе слов и не говорить о страхе, боязни или боли, не только в дружеской беседе, но и во сне. Всегда следи за своей речью».   
Воин, каким он пытался стать все три десятка лет своей жизни, не должен был вообще замечать того, что заставило его дрогнуть и допустить произнесение этих слов; «Если он хочет есть, то справится с этим, потому что не страдает от голода. Если он ранен, то справится с этим, потому что не страдает от боли. Быть голодным или страдать от боли означает, что человек – не воин, и сила голода или боли может разрушить его».
Он не должен был. Он сдался, признался, страдал. Но... иногда приходится жертвовать многим, чтобы не потерять всё, не потерять себя и то, что ещё осталось от достоинства. А Рэй слишком хорошо знал, что будет, если он не уступит сейчас: превратиться в... существо, ничего уже от боли не соображающее, на всё готовое – нет, спасибо, нет. Это они уже проходили.
Что ж... сделаем хорошую мину при скверной игре. «Приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение», – так ведь велел Сунь-цзы?..
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (31-01-2017 16:33:17)

+3

39

Слишком внимательно Наиль рассматривал своего визави, чтобы не заметить снова проступившей бледности, ерзанья в кресле, прерывистого дыхания. Нет, не задохнулся, скорее, задержал. А все вместе – незначительные, но очевидные признаки того, что укол Скиннеру действительно будет нужен в ближайшее время. И чем раньше, тем лучше. Потому что…
Потом будет хуже.
Да. Именно. Хотя слышать от тебя такое странно, Восьмой. Как же несгибаемый дух, непримиримость к себе, сопротивление врагу? Никогда не сдаваться... О. Разумеется. Как я не понял сразу. Ты и не сдаешься. Ты сопротивляешься. Но только я тебе сейчас не главный враг. И в этой войне даже я как средство вполне подхожу. О, как интересно!
Араб затушил окурок в пепельнице, только мельком на нее глянув, отступил на пару шагов и взялся за спинку стула, стоящего у стены. К журнальному столику по задумке дизайнера полагалось два кресла, поставленных на двух соседних торцах. Было место, чтобы передвинуть любое, и в какую угодно сторону. Но сейчас у Наиля не было времени возиться с громоздким и нелегким предметом. Вернее, нет. У него-то время было...
Оборвав размышления, хозяин квартиры поставил стул так, чтоб сесть на него, чуть ли не упираясь своими коленями в колени гостя.
И тут же сел на него, наклонившись вперед, бесцеремонно прихватив Рэймонда за подбородок, заглядывая в глаза, рассматривая зрачки, отпустил и перехватил запястье, считая пульс. Точные скупые движения, сотни, тысячи раз повторенные, автоматические. И совершенно не подходящий к этим движениям взгляд.
Настороженный, азартный, почти радостный.
Подарок.
Такой подарок, Шотландец, что ты не стал упрямо и упорно скрывать свою боль.
Так приятно, что столь откровенно.
Так мило, что ты позвал меня в союзники.
Вот только союзникам предлагают что-то взамен за союз. Ты же понимаешь, правда?
У тебя есть то, что мне нужно. Вряд ли ты догадаешься. Но я могу получить это и позже. А пока мне до дрожи интересно, что ты готов предложить в награду за помощь?

Араб чуть сдвинул брови, прикидывая, сколько времени отпущено им обоим, прежде, чем Скиннера скрутит всерьез. Потом приподнял их и спросил, не отклоняясь назад и не выпуская запястья фантаста:
А почему ты решил, Восьмой, что я хочу как лучше?

Отредактировано Наиль аль-Рифи (30-01-2017 02:44:43)

+4

40

Рубашка между лопаток совсем взмокла, виски усеяла мелкая едкая испарина, верхнюю губу тоже защипало. «Повышенная чувствительность поврежденных чувствительных нервов к норадреналину» – так это называется правильно, а если просто и ещё проще – нервничать нельзя, всякая игра на нервах отливается в болевой приступ во всей суровости. Те, кто говорят, будто моральные страдания сильнее физических, последних просто никогда всерьёз не испытывали. От ощущений уже чисто телесных, по интенсивности несравнимых со всякими там умствованиями и шибающих по мозгам куда сильнее, Рэй опять серел, стараясь не ёрзать. Раскалённое кольцо на поясе начинало застывать и сдавливать, вгрызаясь в спину зубьями пилы, а живот уже немел, но легче не стало, о нет, боль просто изменила характер, нарастая. Естественно, пульс под пальцами араба аж тарахтел, как антикварная швейная машинка прабабки с домашнего-нэрнского чердака, и не надо быть китайским лекарем, способным по частоте и наполнению определять сто нюансов состояния пациента, чтобы понять – дело швах. Оттолкнуть руку, сцапавшую подбородок, отвернуться Восьмой не пытался, глаз не отводил, что уж там, в разлившейся по всей радужке лаковой черноте зрачков мог рассмотреть аль-Рифи, бог весть, но Скиннер ему не мешал. Может, под барабанный грохот пульса араб смотрел эдакий ностальгический, мать его, клип?

Паучье белое солнце с расхлестнувшимися по выбеленному небу тонкими, ворсистыми, кажется, лучами, адская жара афганского августовского дня, и сдирающий шкуру озноб. Лежащий ничком на топчане шотландец, силясь разлепить ресницы, шепчет непослушными губами:
– Tha rudeigin ceàrr air mo dhruim*.
Он давит стон, и бормочет на понятном, наверное, английском:
– Спина... что со спиной? Больно!..
Кому достаётся вопрос и жалоба – не видно, глаз не открыть. Его натурально колотит от кровопотери, зубы стучат, как их ни стискивай, и дыхания едва хватает на самое важное:
– Я ног не чувствую.

Это ли ты видишь? Последний раз, когда я по своей охоте сказал, что мне больно, ещё не очнувшись толком после того, как ты вытащил тот осколок, в наш первый общий день, когда мы ещё против общего врага сражались, а не друг с другом?
Шотландец мигнул, видя теперь уже то, что действительно видно, араба напротив, его издевательски приподнятые брови, его блестящие азартом глаза, и снова сказал, как они и договорились давным-давно, правду, и ничего, кроме правды:     
А потому, что надеялся на то, что ты меня уважаешь.
Как противника, как равного, потому что... охотник без дичи так же никчёмен, как дичь без охотника, – это неразумно было произносить вслух, но кто же мешает одному подразумевать, а другому читать во взгляде, прямом и почти спокойном?
Потому что, думаю, тебе менее интересен я-распластанный.
Не тобой самим, – это тоже благоразумно не было сказано, но мелькнувшая в зрачках насмешка поясняла: – Тебе же мало победить случайно, не своей заслугой.
_________________________________
*С моей спиной что-то не так (гэльск.)

[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (31-01-2017 16:33:46)

+3

41

Одна из добродетелей, которая не даруется от рождения, но которую каждому предстоит обрести, вырастая – терпение.
Легко ли ребенку ждать, когда закончатся долгие уроки и наступит время игры? Просто ли влюбленному ждать часа свидания с возлюбленной? Каково матери ждать домой сына с войны?
Каждому и в каждый миг бытия приходится терпеть свое и по-своему. Иначе случается редко. Мгновения счастья коротки, а только они даруют забвение.
Но иначе и не бывает.

Ошибается тот, кто думает, что терпит только лежащий под скальпелем раненый. Врачу терпения нужно не меньше, а иногда и куда больше.
У того, кто лежит на столе, есть возможность закрыть глаза и отдаться боли, страданию или страху. Тот, кто стоит над этим столом и держит скальпель, выдохнет и глаза закроет, только когда закончит. И никаких других вариантов нет.
Сколько часов я простоял над топчаном, на который уложил тебя сразу после того, как машина пришла в кишлак, Восьмой? Аллах только и знает, я не считал.

Tha rudeigin ceàrr air mo dhruim. – Спина... что со спиной? Больно!..
В тех твоих словах была правда. Чистая, без примеси, как родниковая вода.
И в моих руках, унимающих твою боль, была правда. Чистая, как воздух над морем на рассвете после шторма.

Ошибается тот, кто думает, что терпит только жертва. Палачу терпения требуется не меньше, а иногда и куда больше.
Сидеть в тишине, вязкой, глухой, жаркой.
Считать пульс, горячечный и сухой.
Считать количество шприцов, бинтов и ампул с антибиотиком.
Считать минуты, десятки минут, а потом и часы.
Все это время. Время, разделенное на двоих. Оно у нас было общим, Восьмой.

Пальцы, щупавшие пульс, ослабили хватку, аккуратно укладывая руку шотландца обратно на подлокотник кресла. Наиль плавно откинулся на спинку стула, расправляя плечи.
Испарина. Дрожь. Озноб. Напряженные мышцы. Частое дыхание, сушащее губы. Да, Скиннеру уже было плохо, и становилось все хуже. Прямо на глазах.
Но Наиль продолжал сидеть и смотреть. И ждать.
Сейчас у них тоже было время – одно на двоих. И снова была одна на двоих правда.
Почему он не делал укол? Потому что не считал жертву заслуживающей уважения? Нет. Араб всегда умел уважать врагов. Потому что готов был уступить победу случаю? Нет. Своих целей он всегда достигал сам.
Почему?
Потому что хотел знать.
Что было в нашей правде, я знаю, Восьмой. А что в ней теперь?
Давай же, покажи мне, расскажи мне, Восьмой.

Отредактировано Наиль аль-Рифи (01-02-2017 03:01:19)

+3

42

Рэй умел терпеть. Вот уж чему он научился за эти годы, так это терпению, которому, кажется, и берегов не было. К боли привыкнуть нельзя, он пытался, и теперь знал это точно. Однако можно научиться с ней жить – фигово, но жить. Даже если она настигает по много раз в день, даже если возврат чувствительности только добавил ей... площадей, так что теперь выламывает не только поясницу, но и тазовые кости, бёдра, колени... Скиннер бы без вопросов стерпел, пока боль не стихнет сама, и час бы стерпел, и два... да сколько надо. Сварился бы в досконально знакомой мýке, как лобстер в панцире, свалился бы в беспамятство, дотерпелся бы до приступа стенокардии – в первый раз, что ли? Не это было худшим, не это. Он ошибся, вот что худо, ошибся в человеке, который положил его руку на подлокотник, как неживую, как предмет, и... ничего больше не делал. Просто сидел и смотрел.
Фантаст перевёл взгляд на собственные пальцы – они подрагивали. За грудиной сдавило – он и не дышал, оказывается, весь этот момент зависания – такой полной-полной растерянности: что ж теперь делать-то? Мир остановился, замер. А потом – в мгновение ока, буквально, за время, нужное для одного взмаха ресниц – Восьмой понял, чего от него ждут, что сделать и сказать. Словами. Максимально простыми и безукоризненно честными, как всегда.
Только... Если он произнесёт их – покажется жалким наркошей, вымаливающим дозу.
Плевать. Не это важно, тем более, оба знают, что, на самом деле, и речь-то не о том.
Если он скажет это – по факту проиграет бой вчистую, навсегда. Сам объявит о своём полном поражении, о его окончательной победе. И больше реваншей не будет.   
Неважно. Ведь в действительности он и появился в этой квартире, и появился бы в любой другой, рано или поздно, именно для того, чтобы просить об этом, как сейчас совершенно ясно.
От глубокого вдоха закружилась голова. Или она закружилась от близости обморока?.. В спину опять вгрызлась тупая льдистая пила, даже от такого ничтожного движения диафрагмы. Рэй поднял глаза, облизал пересохшие губы и выдохнул хрипло, тоном, совсем не похожим на мольбу:
Помоги мне.
Голос сорвался, наклонив голову, Восьмой сжал пальцами левой руки переносицу, чтобы не дать багровой мути застилать зрение. Мысль об обмороке, который, как предохранительное реле, вырубает организм напрочь и может избавить от унижения, запоздала, два самых важных слова уже прозвучали. Да и шотландец понял, что всё, олень прыгнул в пропасть и не сможет остановиться, даже если бы хотел.
Я и пришёл к тебе за помощью, – он снова смотрел арабу в глаза. – Я не могу ненавидеть тебя, потому что ты спас мне жизнь, я не забываю об этом, я благодарен. Но и простить тебя я не могу – ненависть... она просто душит. Разъедает изнутри... как боль. Я не хочу...
...становиться пустой оболочкой, в которой только злоба и страхи.
Господи... всё так неизменно, с ума сойти. «Здесь и сейчас» практически неотличимо от «Там и тогда» – господин аль-Рифи заставил сказать то, что ему нужно было услышать, правду и только правду, ничего, кроме неё. Даже способ тот же – всего лишь позволить боли, как воде, прорвавшей дамбу, затопить всё, всё. Со Скиннером это было особенно просто, и причинять её не приходилось, просто не ставить преграды, очень удобно ...для палача.
И нежно-бежевая софа позади колясочной спинки до смешного похожа на тот самый топчан, подумать только. Рэймонд не мог повернуться, он лишь обозначил намёк на неё взглядом вкось:
Можно мне прилечь?
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (01-02-2017 21:04:08)

+3

43

Глядя на Скиннера совершенно неподвижными черными глазами, араб не только наблюдал. Будь то просто наблюдение, вряд ли его взгляд стал бы таким пустым. Ничего не выражающим. И даже не отражающим почти ничего. Он вспоминал, как начиналась эта охота.

В какую именно из ночей больше года назад он проснулся с мыслью, что ему нужно увидеть Скиннера, Наиль не помнил. Да и самой мысли удивился, но и только, забыв об этом на рассвете следующего дня.
Но мысль не желала, чтобы ее забывали.
И пришла снова. На этот раз стукнулась в висок, когда аль-Рифи засыпал в одном из маленьких немецких городков, где остановился на ночь проездом. Открыв глаза, араб некоторое время лежал и смотрел в темноту. Можно было бы зажечь лампу на тумбочке рядом с кроватью, сбросить еще не успевшую утянуть дрему и поразмыслить, с какой такой стати шотландский господин появился в его голове. Эта страница казалась Наилю дописанной и перевернутой. Все, что можно было сказать или сделать, они сказали и сделали. Пожалуй, что не только страницу перевернули, но даже уже и том этот закрыли и оба поставили на полку, открыв следующий. Но что-то ведь вытолкнуло это воспоминание на поверхность? Что?
Однако размышления он все-таки решил отложить на потом. Если имя «Рэймонд Скиннер» снова возникнет в мыслях, тогда будет повод. А пока Наиль предпочел расценить это как некую фантомную боль. В ампутированной и давно зарубцевавшейся части своей жизни.
То, что боль в этой части утихать не желала, а только разгоралась, он убедился спустя еще пару недель, сидя в кафе на одной из парижских улочек и оценивая очень неплохой, даже на его требовательный вкус, кофе.
Что ж, слово, данное кому-либо или себе самому, без разницы, араб выполнял всегда. Поэтому, попросив официанта повторить заказ, Наиль углубился в раздумья. За следующие полтора часа он выпил еще три чашки арабики, выкурил две сигареты, досконально, чуть ли не по часам восстановил в памяти всю их совместную с Восьмым историю, но так и не понял, в чем дело.
Однако пусть психология и не была его специализацией, уж основы-то аль-Рифи знал прекрасно. Случайный гость не приходит трижды.
Для поиска первичной информации хватило одного дня и ноутбука, подключенного к гостиничной сети. Для того, чтобы узнать побольше – еще трех дней и нескольких звонков с просьбой поднять архивы и самые свежие данные, благо было, к кому обратиться.
Но уже на второй день Наилю стало ясно: увидеться с Восьмым придется.
Вопросы «почему» и «зачем», по идее, должны были стать актуальнее других. Потому что для всех своих действий араб привык искать обоснование. Интуиция интуицией, но срабатывает это самое пресловутое чутье, только если под ним есть прочное основание.
Но почему-то не стали.
Охотник пустился по следу оленя, не испытывая ни голода, ни желания завладеть шкурой или рогами. Пустился, как будто услышал, как из леса зовут те самые волшебные эльфы кельтских лесов:
Детка, детка, выходи поиграть.

Можно мне прилечь?
Голос Рэймонда вырвал араба из воспоминаний. Он и сам не ожидал что вдруг нырнет туда с головой. Легко поднявшись со стула, Наиль отошел к комоду, снова открывая верхний ящик. К столу вернулся, держа хорошо, должно быть, знакомые шотландцу ампулы, флакон с физраствором и пару шприцов. Присев на стул рядом, сломал стеклянный носик сначала одной ампулы, набрав реланиума, потом и второй, нацедив морфина. Добавил в каждый шприц физраствора, выгнал воздух и отработанным до автоматизма движением выдернул из упаковки спиртовую салфетку.
Ухватив за запястье, вытянул на подлокотнике руку Скиннера и протер сгиб локтя. С таким бешеным пульсом наполнение было – лучше некуда, игла вошла в вену легко. Теперь не спешить. Очень медленно, как бы ни торопила боль. Впрочем, торопила она только гостя, а руки хозяина никуда и не спешили.
Введя лекарство одно за другим, аль-Рифи вытянул тонкое стальное жало из кожи, нацепил защитный колпачок и небрежно бросил шприцы на столик. Молча согнул руку шотландца, пережимая место укола, поднялся и сам развернул кресло к софе.
Наклонился к его уху из-за спины и негромко сообщил:
Я помогу тебе лечь, Восьмой. Ты видел маркировку на ампулах? Боль уйдет, и скоро, и мы останемся тут втроем: время, ты и я. Я попрошу: расскажи мне, кто я для тебя, и ты расскажешь, Восьмой. Потом и я расскажу кое-что тебе. А сейчас давай, держись крепче.

+4

44

Время – субстанция странная, не только гуттаперчево растяжимая, но и застывающая порой, то душной смолой, а то и цементом, монолитным, который только кусками откалывать, или разбивать в крошку, в пыль. Какой вариант его остановки вот прямо сейчас настиг их обоих, видимо, Скиннер не думал; не до подбора метафор и эпитетов как-то было. У него вообще сейчас на редкость фигово думалось, причём это не было желанным и блаженным состоянием, которому Рэймонд научился совсем недавно, спасибо Эду, подарившему две неразъёмные и именно оттого действующие мантры – «я не думаю», потому что «Эдди меня любит», о нет. Он  просто тупо уваривался в кипящем бульоне боли, томился, как не шибко сознательный кусок мяса в горшке, перестав даже крутить в голове шарманочное «да когда же это кончится». Риторические же вопросы хоть самому себе, хоть мирозданию, смысла не имеют, а на просто-выплеск-эмоций сил не было. Единственная куцая мыслишка, которая кое-как вяло содрогалась в этой ватной пустоте, была – как всё же хорошо, что выгрузившись из такси перед нужным домом, он бездумно, на чистом автоматизме привычки закрепил ноги, попросту пристегнул лодыжки, каждую, к стойкам колясочной подножки коротенькими эластичными ремнями на липучках, потому что ещё и с судорожными взбрыками собственных нижних конечностей бороться – это уж вообще... вообще...
Восьмой уже и не ждал ничего, так что его смазанную реакцию на то, что Наиль перестал рассматривать гостя и поднялся наконец, выразившуюся разве что в провожании усталым взглядом, даже нельзя было определить словом «дождался». Тем более – у шотландца ни малейших предположений не возникло насчёт того, зачем именно араб встал. Зато возникла вторая мысль, такая же полудохлая:
Если я тут помру, как же Мышонок-то? – к боли добавился глухо жгущий изнутри стыд из-за того, что подумалось о брате-не-только-брате лишь сейчас. Кажется, Восьмой покраснел, судя по тому, как занемели скулы... а глаза всё равно неотрывно следили за... по-прежнему противником?..
Интересно, а чего у мистера аль-Рифи в комоде нету? – Рэй удивился тому, насколько не удивлён появлению ампул и шприцев. Как будто так и надо. Ну а что... может, у него частная практика в этом районе... или не частная даже, нужно же прикрытие, а так почтенно весьма – доктор, и главное, чистая правда, врач же, дипломированный, умелый, опытный, всё честь по чести. – Карие глаза не только скосились на медснасти и припасы, но и чуть сузились, чтобы через секунду (и на секунду) распахнуться – названия на коробках с медикаментами таки заставили безмолвно изумиться; ну ладно обезболивающее, пусть даже такое... ударное, прямо скажем, но чтоб не просто транквилизатор, а конкретно тот, который для него, Скиннера, лучше всего подходит, как миорелаксант, лучше, чем собственно, миорелаксанты... нет, понятно, что есть типовые схемы применения препаратов при корешковом синдроме, но чтоб так точно, в десятку, в яблочко...
Он готовился? Он меня ждал? Нет, правильнее спросить – он ждал именно меня? – гадал Рэймонд, всё так же рта не открывая и взгляда не поднимая: «не можно глаз отвесть» – это сейчас было про него, пока араб отламывал головки ампулам, вскрывал упаковки со шприцами, набирал одно лекарство, второе... Тонкие, косо срезанные жальца завораживающе поблескивали, и это потом на них будет не взглянуть, а пока, как от глаз самого араба вчера в самолёте, да и всегда-то – не оторваться.
Когда мне в последний-то раз вводили откровенный морфин? Сутки после последней операции, точно. – Восьмой вообще не шевелился, он и дышал-то через раз, хотя чего уж, кажется, опасаться, больнее не станет, некуда уже, но иллюзия хоть какой-то безопасности при сохранении неподвижности инстинктивна, бороться с ней... а зачем?.. От слабости и так аж мутит, не хватало тут еще всё облевать гостеприимному и щедрому хозяину.
Это когда дело дошло до самого укола, отдавая руку в полное владение Наилю и понятливо сжав несколько раз кулак, бывший и сегодня неожиданно снова им ставший пациент, наоборот, сделал значительное волевое усилие, чтобы смотреть куда угодно – на преизящные извивы орхидейных лепестков в паре метров, на латунный бок и носик лампы... она же латунная? или медная? Знала средневековая Аравия латунь?.. Однако, прежде чем смениться тянущей и тупой, разливающейся по руке, короткая острая боль заставила-таки посмотреть на локтевой сгиб и почти восхититься – до чего же ловко араб вздел вену на иглу.
Я ведь и не забывал, оказывается, что в этом-то аспекте рука у господина аль-Рифи лёгкая на диво.
А мои встречи с врачами на диво однообразны. – Рэймонд не скрыл усмешки, сильнейшее дежавю отвлекало от фактического самонаблюдения и почти помешало заметить, что теперь взгляд сам собой соскальзывает с иглы и шприца, непроизвольно уплывает куда угодно. – Доктор Киркегард точно так же колол мне что-то... опиатное, потом уложил на диван...
Господи, как же медленно. Как же долго... – на втором проколе голова уже откровенно кружилась, фантаст прикрыл глаза, понимая, что упустил из виду, шприц с чем араб взял сначала, а что буквально в час по чайной ложке вливает теперь. В общем-то, конечно, один хрен, но хоть отслеживать изменения надо... Только когда согнутая не им самим рука уже зажала мокрый клочок салфетки, а Наиль принялся разворачивать коляску, тело начало реагировать – перестало мучительно тянуть и оттопыривать большие пальцы на ногах.
Значит, сперва был реланиум... – глаза открылись, Восьмой кивнул, хотя видел ли это аль-Рифи, снова оказавшийся позади?
Помоги, – согласился шотландец. Вроде долго ли молчал, а голос успел слегка охрипнуть, – только мне ноги отпутать надо...
Это было волшебно: постепенно переставало сводить живот и бёдра, отпускало стопы, кроссовки встали на подножку плотно, всеми подмётками, дольше всего выворачивало икры, уже и освобожденные от ремней, уже и когда приземлился на софе, и даже лёг навзничь. Натянутые мышцы расслабились совсем практически одновременно с тем, как перестало выдалбливать изнутри тазовые кости, выламывать позвонки. Отлив... или сладостный прилив, наоборот? – ей-богу, глубокий вздох получился счастливым, Рэй даже не стыдился этого. Теперь можно было думать, говорить... да что угодно ещё.
Я расскажу, – он не улыбнулся, хотя более чем уловил и заценил иронию того, что снова, снова плата за вход в скромный рай безболезненности и покоя – правда, и ничего кроме неё. Ну вот карма такая... Теперь правда была его личной, а ей делиться – вот уж точно не жаль, да хоть весь вечер: – Ты для меня... – теперь он с наслаждением не шевелился, лёжа пластом. – Ты для меня – смерть, которая не забрала. Надежда, которая обманула. Боль, которая меня, скорей всего, уже никогда не оставит. И страх, с которым нужно бороться каждый день. У него твой облик.
Сражайся, Рэймонд, – голос Киркегарда слышал, конечно, только Восьмой, вопреки сказанному, и сказанному абсолютно честно, спокойно, благожелательно даже смотревший в лицо хозяина квартиры.
Но, думаю, ты-то это знал и так, я ведь не ошибаюсь? – тёмные волосы, отливая каштаном на солнце, мягким ореолом лежали на подушке. – А вот я понятия не имею, что для тебя я. Может, с этого начнём?

[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (25-03-2017 00:02:33)

+3

45

Запад есть Запад, Восток есть Восток...
Кажется, нет человека, который не знал бы продолжения. Ну, во всяком случае, из двоих здесь и сейчас присутствующих – знали оба.
Не сказать, чтобы Наиль аль-Рифи когда-то в этом сомневался. Ни в детстве, когда вообще и знать не знал, что существует какой-то иной мир, кроме того, что был за окнами родительского дома. Ни позже, когда сам жил далеко-далеко на север от родной Ливии. Ни когда был студентом и учился мудрости Запада. Ни потом, когда выучил все, что смог, но так и не постиг ничего, кроме того, что выучили руки и запомнили мозги.
И вместе им не сойтись.
И дело даже не в мудрости этой, которую ни Запад не может передать Востоку, ни наоборот. А в том, что не совпадают выемки и выступы, как не крути, как не складывай. Не подбираются пазы, не сцепляются колесики, не тронется с места повозка, не закрутится механизм, сколько не подливай масла, чтобы смягчить скольжение.
Ты – смерть, что не забрала.
Надежда, что обманула.
Боль, которая не оставит.
Страх, у него твой облик.
Он и сам так думал. Иногда даже теми же самыми словами. Эти слова, как казалось Наилю, и помогли осознать, зачем и почему ему вдруг так занадобился его «крестник», пусть не до начала, но хотя бы в процессе погони за ним.
В Рэймонде Скиннере странным образом сосредоточился весь дуализм его жизни. Боль – ради помощи и жизни. Боль – ради мучений и смерти. Черный вестник. Арабский кошмар.
Не случилось в его жизни ни искренней светлой веры, ни подлинно великой цели, но было хотя бы то, на что он привык опираться, и чем в самой глубине души даже гордился, как особой странной силой – равнодушие и зло. Коран и Библия учили добру и силе добра. Но в арабских сказках были существа, созвучные душе Наиля куда больше ангелов Иссы или Пророка. Создания подземного мира, не имеющие доброты от природы, но могущественные и грозные, чьим уделом был мир людей и огненная пропасть под ногами – джинны. Когда от его руки погиб первый человек, он стал считать себя чем-то вроде такого огненного духа, наивно и совершенно по-детски присвоив себе этот странный «титул» и гордясь им, в одиночку, молчаливо, долгие годы.
Как-то раз у него случилась долгая беседа в одном из католических храмов Испании со священником, которому арабу, да кто ж поймет, почему, вдруг захотелось рассказать об этом. Тогда аль-Рифи был еще молод и горяч, охотно спорил, и разговор о силах зла и лжи, что завел седой падре, заставши его у одной из настенных фресок, оказался цветистым, многословным и тысячелистным. Наиль и не думал переубеждать старика, то было бы бесполезно и бессмысленно. Как и их спор. Но это араб понял куда позже. Тогда же он рассказал о себе-«джинне» с гордостью, не стесняясь этого «родства», и был уверен, что падре поймет.
И священник понял его. А поняв, посмотрел печально выцветшими от старости почти до совиной желтизны, карими когда-то глазами, и покачал головой. «Ты грешен первым из смертных грехов, сын мой. Ты грешен гордыней» – вот и все, что он сказал молодому Наилю. А тот только посмеялся. Вера в этого внутреннего джинна вела его много лет, даже тогда, когда он и сам уже подзабыл об этих юношеских страстях и фантазиях.
Во мне нет света, который можно любить, но есть тьма, которую стоит уважать, – это было и утешением и опорой. Это, в сущности, и заменило все «зачем» и «почему», которых не хватало в начале этой странной охоты.
Наиль был уверен: он ищет Восьмого, чтобы убедиться – черный огонь, которым он обжег шотландца, все еще жив и горит. И в нем, и в самом арабе.
А сейчас, сидя напротив и глядя в теплые карие глаза, он боялся попросить: скажи мне, что я все еще тот, кого можно бояться. Скажи, что я все еще тот, кого можно благодарить.
Скажи мне, что я все еще что-то значу, Восьмой. Потому что сам я не значу сейчас для себя почти ничего.
Волк заманил оленя. В самую чащу. Загнал к реке, которую было не переплыть.
И стоял напротив, все не решаясь напасть. И – боясь отпустить.
Но голос, ответивший Скиннеру, был по-прежнему насмешлив и прохладен:
Ты для меня?
Кто ты для меня, Восьмой?
Память?
Угроза?
Опора?

И только в последней фразе была неожиданная и тяжелая усталость:
Ты для меня зеркало, Шотландец.

+5

46

Кто в юности не пишет стихов? Почти всех подростков с мозгами это увлечение касается перистым своим крылом, вот и Рэймонд его не избежал, с той только, пожалуй, разницей, что его охота к стихосложению накрыла позже, чем это бывает обычно, уже на пороге молодости, уже с багажом начитанного и заученного наизусть – многого, очень многого. Навык стихоплёта дополнительно дисциплинировал и отгранил его привычку точнейшим образом подбирать нужные слова... впрочем, кажется, это умение если и не было врождённым, доставшимся по наследству от матери и бабки, то тренировалось всю жизнь, с самого начала обучения устной речи да ещё и на трёх языках одновременно. Можно сказать, что это стало одной из основ личности, удивительно ли, что и сейчас, отвечая на вопрос араба, он старался выразиться настолько ёмко и образно, как это только возможно? Чтоб не осталось лакун, чтоб понимание стало максимально полным, без недомолвок и недоумений. Совсем вымотанный последними усилиями по перетаскиванию себя на софу, под последние всполохи боли, вопреки накатывающему мышечному расслаблению, он, перекатив голову по самолично и нахально присвоенной подушке, с полминуты после первого раунда игры в викторину просто отдыхал, опустив ресницы и, совершенно не тяготясь паузой, взятой Наилем, пластично растёкся по ложу, кажется, слыша ещё собственные слова, которые будто остались в воздухе, как дымные волокна чуть раньше:
Смерть.
Надежда.
Боль.
Страх.
Такие общие понятия... такие донельзя конкретные для них обоих. Такие широкие-размытые-затасканные-всечеловеческие, но такие узнаваемые всем существом, донельзя личностно – и душой, и, вот уж буквально! – телом. И день, и ночь, и день, и ночь...   
Понятия, сейчас и всегда ткущие новые волокна и завитки, новые слои смыслов вокруг каждого.
Смерть, что не забрала, но рядом всегда. Обок, за плечом – неважно. Самый верный союзник, напоминающий о времени и временности в мире.
Надежда, что обманула, и продолжает обманывать, соль в начавшую заживать рану, вечный манок, перед сладкой песней которого не устоит никто, даже самый битый жизнью скептик и смиренник.
Боль, обессиливающая, но и дающая гнев, а значит силу, чистую, незамутнённую сомнениями ярость берсерка.
Страх, которому стыдно... невозможно уступить. Первый враг. Неотступный враг на каждый день, такой верный враг.
Как расстаться с ними? Как расстаться с тем, кто пробудил их, кто воплотил всё это в себе?       
Зеркало, – без удивления повторил Скиннер, хотя, по идее, ответ аль-Рифи прозвучал более чем странно. Для кого угодно, только не для двоих в этой сдержанной гостиной. Ибо араб говорил уверенно, уже без сомнений, которые выдавала усталость в голосе, а самому шотландцу снова показалось, что ничего другого, более правильного, уместного и исчерпывающего он сейчас и услышать не мог. Стоило только уточнить, и Рэй сделал это, найдя глазами Наиля: – Зеркало тьмы? Дымное зеркало Миктлантекутли?
Он даже ответа, собственно, не ждал, вернее, не сомневался в том, что верно поймал аллюзию, как и в том, что собеседник её сознательно пустил, как волан под ракетку. Ну и что – ливиец, образованный же, начитанный, думающий. Знает эти вещи. Бывший штурман сглотнул – скоро во рту начнёт пересыхать, попить бы, но это потом, потом... сейчас надо успеть сказать, прежде чем сильнее развезёт, и он заговорил раздумчиво, негромко, напрягать голос было ни к чему, его точно слушают и услышат:
Ты ведь помнишь, как называется моя первая книга? Наверняка помнишь, даже если не прочёл... – Рэймонд еле заметно улыбнулся собственному интеллектуальному кокетству... или всё же деликатности? – уверен ведь был, на самом деле, что тот, кто, как выяснилось, так азартно и неотрывно следил за его жизнью, уж книги-то точно изучил – пристально, как на него сейчас смотрел сам фантаст, и цепко, как никто, вник во всё, что стояло за строками, – «Бездны и зеркала», да. – Ещё один намёк в самом названии опуса Наиль тоже не мог не поймать, можно было не пояснять, но перескок нарушил бы логику и структуру того, что он, Восьмой, сейчас находил необходимым выстроить. – И, да, это отсылка к сакраментальной фразе «Если ты долго смотришь в бездну...» – далее по тексту, ты знаешь. – Тень насмешки из карих глаз ушла. – Почему я думаю, что наши бездны зеркальны? То есть зеркальны обоюдно.
Вот тут кольнуло сомнение: не слишком ли самоуверен, самовлюблён, не обнаглел ли, додумывая за другого, может, плетёт сейчас полный бред, ничего общего с действительностью не имеющий? Но шотландцы упрямы, да и бросать строительство моста на середине – глупо и трусливо, поэтому, что? – правильно, вперёд и с песней, с другого берега и с места в карьер:
Ты – человек, который сделал меня мной, и продолжаешь делать, каждый день. Не только спаситель, но и создатель, в какой-то мере. Поэтому... честно, меня подмывает повторить вопрос: нравится ли тебе то, что ты видишь, то, что твоими стараниями из меня получилось? – в испытующем взгляде так и не появилось иронии, когда Восьмой договорил: – Было бы досадно, если нет, потому что я сам доволен результатом, и за это воссоздание каждодневное тоже тебе благодарен. Моя бездна смотрит в тебя, а твоя...
Губы пересохли, но причиной паузы стало не это, а новая атака смущения, Рэймонд отвёл взгляд и пару секунд изучал до боли знакомый подлокотник отодвинутой коляски, не решаясь закончить, однако какой же мост без смыкающей середки, и объединяющей берега?
В позапрошлом году, – сказал он глухо, почти с презрением, – я не выдержал и решил совершить Последнее Путешествие. – Тоном обозначив заглавные буквы, означающие трагичный пафос сего деяния, он снова посмотрел на араба. – Даже до моря добрался, даже написал последнее хокку. Хочешь его услышать?
Вообще-то внимательный к собеседникам шотландец по самые уши въехал в тот редкий случай, когда ответ в расчёт не принимался, и господин аль-Рифи, независимо от желания, узнал, что смыл прилив в то утро с пеcчаного берега Средиземного моря:
Боль вскрикнет чайкой.
Вхожу в твои сладкие воды,
Прими меня, тьма. 
 
Забавно. Так много Рэймонд, кажется, ни разу не говорил на допросах.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (25-03-2017 02:30:09)

+4

47

Так странно иногда поворачивается колесо судьбы.
Не фортуны, не удачи, что привычнее для слуха и разума. А колесо самой жизни.
Вот была дорога, и катилась по ней повозка. И пусть были на пути препятствия, колдобины и ухабы, пусть заливало глину дождями, пусть раскисала она под колесами, пусть увязали они в грязи по ступицу, пусть вязли в зыбучих песках, пусть трещали, рассыхаясь на раскаленном асфальте, но движение было, всегда, все время, постоянно. Даже если его и не было, этого движения, но оно замышлялось и мыслилось, а при первой же возможности начиналось или продолжалось, и колесо всегда крутилось, и хозяин повозки всегда знал, куда примерно ведет дорога, хотя и не ведал, какая неожиданность и за каким поворотом будет его ждать.
Но иногда колесом становится весь окружающий мир. И дорога выворачивается из-под ног. И не остается ориентиров, потому что серая лента автострады закручивается лентой Мёбиуса, и любое движение вперед может привести куда угодно, но только ни на шаг не приблизить к цели. И на каждом повороте этой бесконечной ленты возникают дымные зеркала, в которых не видно отражений. И за каждым поворотом – бездны, одна глубже другой, в которых не видно дна.
Восьмой говорил и говорил, и араб впитывал слово за словом. Странный поворот колеса, перевернувший все с ног на голову. А может как раз обратно?
Почему-то сейчас утратило значение все, что его имело. Охотник и жертва, погоня и схватка, желание утвердиться и увериться – все неважно. Все провалилось в зеркала без отражений, в бездонные бездны, нырнуло на обратную сторону изогнувшегося лентой мира. И что же осталось?
Остался рассказ о поездке к морю, и последнем хокку, остались вопросы, которые Рэймонд задавал ему так просто, как будто между ними и впрямь не осталось больше ничего. Ничего – кроме правды. Остались не сказанные пока ответы, его ответы, и странное ощущение, испытываемое вообще, кажется, впервые в жизни, – уважение и страх к врагу, находящемуся в полной его власти.
Наиль может окончить путь этого шотландского самурая всего одним уколом. Всего одним движением. Всего лишь своей волей. Но вот только хочет араб не смерти.
Нравится ли аль-Рифи то, что он видит? На это может быть только один ответ, и он его произносит, уже почти сдаваясь, почти уступая в этой абсурдной схватке, снимая доспехи и… страшась удара в обнажающееся нутро:
Нравится ли мне то, что я вижу? Да, Восьмой. А теперь спрошу я. Нравится ли тебе то, что видишь ты?

+5

48

Со своей-не своей софы, всё так же лёжа пластом, шотландец смотрел на аль-Рифи. Прямо в лицо, которое не видел почти три года, но помнил, оказывается, лучше, чем отражавшееся все эти три года в зеркале каждое утро, чем собственное. Может быть, потому, что на своём он видел изменения, малозаметные, но всё же, а Наиль и сейчас выглядел точь в точь таким же, каким Скиннер его помнил – непроницаемым сфинксом, задающим опасные загадки, на которые жизненно важно ответить правильно.
Такие дела…
Зеркало, значит?.. С детства зеркала внушали Восьмому если не испуг, то настороженность, некое подспудное опасение заметить в отражении то, чего по эту сторону стекла сейчас нет, то, что просто глазами не увидишь, и никакое знание законов оптики, никакой рационализм, никакое неверие в сверхъестественные явления не убирали этого страха. Рэймонд даже не помнил, откуда он взялся, просто жил с ним, сколько себя помнил, и всё. Боялся заглянуть в свою бездну, видимо.         
Угроза, стало быть? Ну а как же. Что, собственно, мешает арабу закончить то, что было начато в той глинобитной лачуге? Тогда не убил, потому что пленный, предположительно, имел ценность, как источник информации, а сейчас-то что? Сейчас этот источник информации, скорее, опасен…  ну или попросту неприятен, как напоминание о не лучших, наверняка, временах весьма респектабельного лондонского доктора. Удавить такую помеху – да и вся недолга. Или ещё лучше – один лишний укол, нечаянная передозировка, и никто не подкопается… лекарства же какие вводил доктор аль-Рифи? Те, что добровольно к нему явившемуся пациенту по показаниям полагаются.     
Память? Память-память. «Что-то с памятью моей стало», это называется. Рэй лежал и перебирал мысли о том, что реальность совершенно не похожа на всеобщие представления о ней, и на личные – тоже. Вот что, по общему мнению, должен сделать настоящий воин, да просто мужчина, встретив кровного врага? Как минимум, дать в морду. Что сам Скиннер хотел и думал сделать с арабом ещё позавчера, изнывая от пропекающей нутро ненависти? Удавить гада голыми руками. А что происходит на самом деле? Лежит и разговоры разговаривает философические. И нет, дело вовсе не в том, что, сидя в коляске, до той самой невозмутимой морды кулаком достать проблематично, в лучшем случае, ударишь в живот. В конце концов… это решаемо. Не в том дело, не в том же…     
Опора. О-по-ра. Дело-то в том, что вот прямо сейчас Восьмому хотелось – как ни стыдился он этого – чтобы преданный его враг не стоял там, у окна, далеко, а подошёл и присел рядом. Дал до себя дотронуться, чтобы поверить в реальность такой странной реальности, дал заглянуть себе в глаза вблизи, не заглянуть – всмотреться, чтобы увидеть изменения в себе… нет, в них обоих. Как в зеркало. Чёрные глаза, и зеркало такое же. А души какими в таких зеркалах отразятся?..
Нравится ли мне, – повторил Рэймонд медленно, словно на незнакомом языке, пробуя его фонетику на вкус. – Я не знаю. Оно… не вызывает отвращения… больше. – Опустив ресницы, он умолк на секунду, на вдох, а на выдохе прочёл знакомое с детства так же хорошо, как стихи Бёрнса, Стивенсона и Шекспира, и любимое не меньше, заученное с восторгом взахлёб: – Но в искушеньях долгой кары, преодолев судеб удары, окрепла… – полусекундный сбой на правку, беглая почти-не-улыбка,  – …окреп и я. Так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат. – Ещё секунду Скиннер размышлял, надо ли пояснять аналогию между Наилем и молотом, или это пояснение, как тупому, араба оскорбит. И после паузы, зябко потерев себя по плечам – странный жест для жаркого дня – спросил очень будничным тоном: – У тебя в роду алхимиков не было? Может, ты не только морфин из опия-сырца делать умеешь, но и… Я больше не чувствую ненависти к тебе, во всяком случае, пока. Я могу жить дальше.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (09-07-2017 03:34:05)

+3

49

«Я могу жить дальше».
Фраза кольнула изнутри, словно поддела тонким острым концом скальпеля то ли сердце, то ли кость грудины. Наиль почувствовал, как непроизвольно дернулись губы, сжимаясь плотнее. Интересно, у всех хирургов такие ассоциации – профессиональные? Наверное.
Ты можешь жить дальше, Восьмой. А я могу?
Странный день. Стихи, шотландский умник, ты слова в простоте не скажешь, ведь так? Ничего, что согласно классике жанра, это я должен выписывать цветистую вязь слов, что Востоку должно быть присуще велеречие, красота и неспешный рисунок фраз, который выстраивается на глазах, поворачивая предмет разговора к собеседнику то стороной темной, то светлой, то яркой, то тусклой? Ничего, что тебе, Запад, положен скромный и чистый язык горных вершин, уткнувшихся в ясное прозрачное небо, что вся твоя сущность, – а что есть язык, как не сущность и суть самой души человеческой? – должна быть проста и прозрачна?
А вместо этого твои слова, Восьмой, проваливаются вторым, третьим, четвертым дном. И нет ни одного слова в простоте, хоть каждое из них просто и незамысловато.
Вместо этого мои слова становятся все суше и строже. Отягощаются усталостью и какой-то застарелой болью. Той, что, бывает, сопровождает человека всю жизнь и так врастает в него, что он перестает ее замечать. И чувствует себя обычным, нормальным и здоровым до того мига, пока не извлечет эту боль кто-то, проходивший мимо и углядевший ее, подцепивший самый кончик и разом выдернувший, унявший, избавивший.
Это мгновенное ощущение освобождения, почему я так ненавижу сейчас тебя за него, Шотландец? Может, потому, что сразу после того, как боль покидает тело и блаженное расслабление охватывает каждую мышцу, ее место тут же занимает страх? Страх, недостойный мужчины и воина, страх бесконтрольный, но дразнящий призрачной, неизвестно, реальной или нет возможностью – изгнать и его тоже, и оттого еще более гадкий. Страх, что тот, кто вынул из тебя эту боль, не отправит ее на просторы мира, подальше от тебя, а рассмотрит, покрутит в руках, да и вернет на место.
И ты останешься с ней один на один снова. Но только теперь будешь помнить, каждую секунду, оставшуюся тебе до последней черты, каково это – жить без этой боли. Жить свободным.

Араб стоит у окна, глядя в прозрачное стекло на текущую воду.
Странный день.
Странный день, который перетечет для них в странную ночь.
Наиль отрывает взгляд от воды, поворачивается обратно в комнату и смотрит на фантаста спокойно, почти равнодушно. Как будто не он задавал вопрос, не ему был нужен ответ, не его боль вынули и держат в руках, заставляя бесстрашное и злое сердце напряженно и тяжело биться в груди.
И подходит к софе так же спокойно, присаживается, берет за руку, считает пульс.
Проверить, что с тобой, Шотландец, как ты, подействовало ли лекарство – это почти привычно, это вернулось так быстро, спустя столько лет, что это даже пугало бы, если б для этого страха еще оставалось место.
Алхимики? Еще спроси, Скиннер, не было ли в моем роду колдунов и джиннов. А жить дальше ты мог бы и без этой нашей встречи.
И не удерживается от колкой, наискось воткнутой шпильки:
Кстати, шансов жить дальше без нее у тебя было бы больше.

+3

50

Странный день подходил к концу, уже золотился и румянился закатом на занавесках и стенах гостиной, на софе, на подушке. Странный день, когда сбываются страхи и желания.
Когда желанны страхи?
Когда пугают желания?
Да хрен разберешь… но арабский кошмар уже рядом – как хотелось, совсем рядом, присел прямо тут, возле колена, прикасайся, смотри в глаза, как намеревался... да он и сам смотрит-прикасается. 
А что, разве не было? – совершенно искренне удивился Восьмой. – Так я потому и не спрашиваю, что не сомневался, страны Магриба – место самое волшебное. В алхимиках только… немного. Но теперь и в них не сомневаюсь.
Шутки, конечно, шутками, и они уместны практически всегда, даже с врагом, дуэль остроумий никто не отменял, во всяком случае, здесь и сейчас, раз уж другая схватка почти завершилась. Однако и о серьёзном надо… можно и несерьёзно, ага. Рэй опять пару секунд послушал собственный пульс под наилевыми пальцами, его хорошо было слышно – ровный, спокойный, под него хорошо подбирать слова и… дурачиться. Но пока – без улыбки ответ, даже в голосе «ничего, кроме правды»:
Мог бы, да. Но ты разве меня не слышал? Я мог бы, но не хотел, меня ненависть изъела, как термиты деревяшку. – Вот теперь можно чуть заметно улыбнуться – только взглядом, но ещё не тоном: – Не, ну я, конечно, с некоторых пор бревноват, но трухой уж совсем чего-то становиться не хочу.
Как там, как там? Вертится же в голове… и не только про то, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях… что-то же ещё… – Тёмные глаза блеснули лукаво – «что-то как-то» оформилось в слова, и даже с рифмой, чужие, правда, но как свои, как свои, спасибо русским родичам:
Хитри, отступай, играй, кружись,
Сживая врага со свету,
А что же такое жизнь, а жизнь,
Да просто дуэль со смертью…

Вечное танго. Как у скорпионов – пяться, семени, отшагивай, разворачивай партнера… Танцуй, закованным в броню, чтобы не ужалило в те места, где брони нет. И жаль сам. О-о-ох… – краешки рта дрогнули заметнее. – Да ведь мы оба скорпионы?.. – вспомнились вдруг и анкетные данные мистера аль-Рифи с одной из ниловых «тайных страниц», на зрительную память Восьмой отродясь не жаловался. – Однако. Так вот почему такое боевое тангó!.. Ну…
Pourquoi pas, pourquoi pas? – певуче мурлыкнул шотландский паразит, лишь намекая на мелодию, а потому практически и не нарушая своего зарока не петь при посторонних и родных. – Почему бы нет?..
Обаятельное нахальство, которое прорывалось очень нечасто – вот что было отцовским наследием у Р.Э. Скиннера с номером восемь… ну, кроме удачливости, разумеется. Вот с этой-то беспечно-уверенной интонацией он и сказал, не взмахнув кистью, а только шевельнув пальцами той руки, которую по-прежнему держал за запястье араб:
Больше, дольше… что мы, на базаре, что ли? Я торговаться так и не научился, только экономить. Да и палата мер и весов вроде как подальше от этой квартиры расположена, нет? – хмыкнул ещё, ну не наглец?.. – Кстати… можно мне ещё кофе? – во рту действительно было сухо, как в Сахаре, и следующая улыбка вышла без следа того обормота и нахала, который только что, ну вот буквально на моменте ухмылялся, по-настоящему смущённой, тёплой, благодарной, как и призание: – Получше стало, спасибо.
Он даже попытался приподнять голову, оторвать от постели плечи, привстать на локте… и не справился даже с первым действием – мышцы развезло вообще, видимо, дозировка знакомых препаратов всё-таки превышала привычную. А может, просто наложилась на вчерашние ещё, американские парамедиковские «старые дрожжи». Кумулятивный эффект.
Чёрт, не могу… как глупо, – ещё одна попытка ничего не дала, бывший штурман бесполезно провёл по губам языком, рот вязало. – Как тогда, да?..
Или ты этого и хотел? – спросил неожиданно острый взгляд из-под ресниц. И вопрос, неожиданный даже для себя, наверно, кольнул не просто шпилькой, но пункционной иглой:
Наиль, почему ты назвал сына Оленем? – скулы опять вспыхнули пятнами, и Восьмой пробормотал не очень внятно, торопливо: – Ноосфера… ноосфера действительно существует. Я в госпитале, в Хедли Корт… после того, как… я видел оленя в бреду. Часто, – выдох почти обжёг губы.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (09-07-2017 03:35:07)

+1

51

Чем больше лекарства «забирают» тебя, Восьмой, тем шире разлив твоей речи. И чем он шире, тем злее становятся мои мысли. И чувства. И глаза.
Чего я ищу в тебе, шотландский Цернунн? Зачем бегу за тобой? Зачем загоняю тебя в леса? С чего решил, что у тебя есть ответы на мои вопросы? С чего взял, что ты этими ответами готов делиться, даже если они у тебя найдутся?..

Наиль отпустил руку шотландца.
Мне не нужен больше твой пульс. Мне даже слова твои теперь не нужны.
– Что тебе за дело до имени моего сына, Восьмой? Что тебе за дело до моей жизни? Одни вопросы... Я шел искать ответов. На какого шайтана мне твои вопросы?!
Часто бывает так, что в самый неподходящий момент, когда до последней черты остается всего шаг, вселенная вдруг накреняется. То ли черепаха слишком сильно загребает одной ластой, то ли кто-то из слонов перетаптывается с ноги на ногу, и мир накреняется. И смешиваются причины и следствия, мотивы и поступки, сомнения и убеждения – все в один огромный котел, все вместе. И толку с этого варева не будет уже никакого.
Что тебе сказать, Скиннер? Я искал тебя, чтобы спросить… Та ли тьма еще во мне, горит ли она, страшна ли она еще? Или все уже перегорело, только пепел, даже не теплый уже…
Холодная страна, небо холодное и серое, даже солнце не греет, даже вода не уносит боли и горечи. Кофе, Шотландец? Почему бы и нет? Мне казалось, что найди тебя, коснись, и я найду успокоение. Что мир качнется обратно. Что равновесие будет возвращено и твоим оленьим рогам и моим огненным крыльям. Напрасные надежды.
Вернувшаяся власть, возможность уничтожить тебя так же легко, как и раньше, – но нет больше радости от этой власти. Странные песни, странные шутки, ты живой, Восьмой, я – мертвый.

Вспышка злости прошла, почти мгновенно. И поднялся с софы араб совершенно спокойно и легко. И так же легко и беззвучно исчез, в коридоре, не потрудившись зажечь свет. И не сказав больше ни слова.
Зачем нам слова? Твое лекарство, и спокойствие. Кофе на ночь. Еще одна чашка кофе. Тебе – прямо в постель. А мне – на столик рядом. И молчание – нам на двоих. У меня нет больше слов.

+2

52

Это ещё что за новости? – впервые за то время, как за ним закрылась дверь этой квартиры, а может, и вообще с утра, Восьмой по-настоящему удивился – у последних, откровенно злых реплик аль-Рифи не было той самой подкладки «ожидаемой неожиданности», соответствия тому образу, который у Рэймонда о Наиле заимелся в проклятую прошлую встречу… и долгое время невстреч. Шотландец глянул ещё горячечно и изумлённо, потом нахмурился, замолк… и совершенно по-детски обиделся – заметно стало по глазам: я, мол, тебе тут душу открываю, а ты хамишь.
А я тебе, что, Аллах, милостивый и милосердный – ответы готовые изрекать без вопросов? – пробормотал он почти так же зло. – И, типа, ты их так вот безропотно примешь, ответы эти, как горькое, но эффективное лекарство от угрызений совести?
Один Аллах и знает, с чего я решил, что ему требуется средство именно от этого недуга… что он вообще ему знаком. – Рэй куснул губу, отворачивая лицо. – Идеалист хренов… ничему жизненный опыт не учит.
Твоя жизнь, ну так, на минуту, пересеклась с моей. Сегодня – почему-то снова и опять, и у меня нет ответа, почему. У тебя хотел спросить, да ты тоже ответами не блещешь как-то. Джинн называется. Профанируешь гордое звание, – обрывая фразы, буркнул он снова, действительно судьбой, видать, ничему не наученный… ну, кроме упрямства и занудства… хотя, пожалуй, это свойства врождённые. Как и ещё парочка дивных качеств характера: – Русские говорят – «наглость – второе счастье», – более-менее крылатое выражение бывший лётчик и несостоявшийся космонавт, сам того не замечая, произнёс на языке оригинала и до безобразия чисто. Заметил это сам ровно через миг, усмехнулся соответствующе – нахально то есть, снова облизнул пересохшие губы и, не без досады переходя на второй (или всё же третий?) родной-английский, пояснил и так очевидное: – Меня совсем развезло. Ничего, если я у тебя заночую?
Наглость в усмешке тоже была отнюдь не добрая, чего уж там, безо всякой мурлыкающей обходительности, на которую шотландец вообще-то бывал горазд – ненавидел он себя сейчас, как всегда ненавидел, когда приходилось прибегать к приёму, или поведенческому паттерну, который самоучно изобрёл ещё в Хедли Корт – «Да, я ходить не могу. И стоять не могу. Сидеть я тоже почти не могу, но зато как я лежу, как лежу!». Причем произносить последнюю часть признания следовало максимально высокомерно-хвастливо – мол, вам и не снилось, даже и не мечтайте достичь хоть первых данов в этом труднопостижимом искусстве, которое лишь единицам даётся влёгкую. Лучшая защита – это нападение же, ну да, а война – это путь обмана. И не стоит задавать вопроса «сколько можно воевать?», потому что ответ будет неприятный для миролюбцев – всегда.
«Война – это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели. Это нужно понять», – Рэй проводил напряжённым, испытующим взглядом вставшего с лежанки араба – он-то понимает, что ничего у них не кончено? Не понимает? Ну так придётся доступно объяснять… надо же на что-то потратить предстоящую ночь. На сон надеяться наивно, значит… пойдём путём Шахерезады.
Интересно, её тоже подпаивали кофеем, чтоб сказки заковыристее выходили?.. – Рэймонд пока прикрыл уставшие глаза. Привстать хотя бы на локте так и не получилось.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (07-12-2017 20:46:44)

+2

53

Какие еще угрызения совести, Восьмой? – голос вошедшего обратно в комнату бывшего (а бывшего ли?) палача и лекаря после гневной несдержанной вспышки казался еще спокойнее и насмешливее.
Чем дольше было время, проведенное лишь вдвоем, тем тише и нереальнее становился мир за пределами комнаты. Казалось даже, что турку на подносе и чашки Наиль принес не из кухни, где шаманил с зернами и специями, а из небытия. Словно за рамкой дверного косяка наступало великое ничто, в которое он канул и из которого вернулся, невозмутимый, величественный, как любое не-смертное существо, коему подвластны путешествия меж мирами. Ну истинно - джинн, и все тут!
У меня - и вдруг совесть? М? – взгляд огромных, почти нереально черных сейчас глаз, искоса, коротко, и такая же усмешка. – Да оставайся, коврика у двери не жалко.
Надо же, оказывается, там, в междумирье, и слова снова нашлись, и вспышка отчаяния кажется смешной и почти бессмысленной, и снова я чувствую, как в виски бьется кровь, как горячи кончики пальцев, как остро видят глаза в полумраке... Тебе легче, Шотландец. Что бы ты ни говорил, какой бы медузой не ощущал себя сейчас, но тебе легче и лучше. Боль уходит. Слабость – не боль. А с болью растворяется и твоя своеобычная настороженность ко мне. Хочется спать, ведь хочется? И думаешь, что я не дам тебе сомкнуть глаза? Думаешь, что придется всю ночь говорить и говорить, развлекать и отвлекать, изменять направление черных моих мыслей, разрушать кровожадные замыслы... А надо ли мне это, Восьмой? Хотя... Думай, как хочешь. Тем интереснее будет взглянуть на тебя после, потом, утром... утром?..
Араб в задумчивости ставит поднос на столик и садится на стул рядом. И как подлинно радушный хозяин, сначала соображает, как подать Скиннеру кофе, если тот лежит пластом, не с рук же поить?
Или все-таки с рук? – вопрос почти неслышен, он и сам не понял, кажется, сначала, что вторую часть вопроса задал вслух.
Впрочем, как бы оно ни сложилось, Восьмой, а сон рано или поздно тебя сморит. И когда проснешься, тебя будет ждать сюрприз. Надо же поддерживать «гордое звание джинна»!
И на обычно плотно сомкнутых губах проступает такая знакомая змеиная усмешка. А сейчас – кофе, гость. Хороший, вкусный, необычный для европейца, полный остроты и пряности кофе.

+3

54

Снова еле слышно отщелкивали секундами часы на комоде, но теперь тишина не электризовала тревогой воздух в комнате, и он еле ощутимо струился, но не видимо, как недавно табачный дым, а лишь ощутимо, не выходя за пределы гостиной. Вернее, покачивался, кажется, над софой, душноватый, словно легчайший, паутинно липнущий к лицу кисейный полог.
И сравнения в духе восточных сказок, – краешки рта бывшего лётчика еле заметно и коротко дёрнул сарказм. – Теперь твой диагноз «писательство», да? – сам сыронизировал он за скрывшегося где-то в глубинах квартиры ливийского военврача. – Как это дёшево, честное слово… как в душещипательно-пафосных статейках таблоидов. А ведь начинал с благородной классики – аж с Сунь-цзы, – губы тоже стали слишком расслабленными, еще одна короткая ухмылка не получилась жесткой, а век Рэй вообще не поднимал. Зачем, смотреть-то на что, на так и не убранные скальпели? Так себе картинка для любования.
Знойный день за окнами угасал, золотясь, закат был тусклым из-за жары, но даже если б не штора, пейзаж в окне все равно не виден лежащему – низко, угол не тот. Однако жара всё же спадала, накал их встречи – тоже.   
Ну а что? Обычно совесть прилагается к милосердию, а оно у тебя было, – Рэймонд чуть повернул голову, чтоб посмотреть в дверной проём. – Да я сам сейчас вполне себе коврик, – усмехнулся Восьмой возникшему внезапно, как джинн, арабу всё-таки смущённо.
Было чему смущаться – хоть и званый он гость, пусть и так странно званный, но линия поведения выстроилась неподобающе, не так порядочные гости себя ведут, хоть по какому этикету. Прилетел бешеным, желающим р-разобраться Карлсоном… (а может, Питером Пэном? Как раз поступок вечно-наивного мальчишки, да и господин аль-Рифи на пирата-то всяко больше похож, чем на милого Малыша. Опять же – будильник он проглотил, сам признавался), устроил недоисповедь-недодопрос (палачу, хаха, Скиннер, ты сегодня в ударе – тебя самомнением ударило), и – от нервов скопытился. Коли, хозяин, обезболивающие, а то отдам концы неромантично, обломаю всю радость маньяку, – полуприкрытые тёмно-кофейного цвета глаза шотландца, обратившиеся на Наиля, всё-таки блеснули иронией:
Да с рук, чего нам стесняться? – как ни странно, маловнятную обрывочную фразу Скиннер не только расслышал, но и понял верно, хотя додумывать за других – дурное дело. Скорей всего, просто потому, что этот же вопрос задал себе: кофе желанный вот он, а пить как? – Как думаешь, получится по старой памяти? – «Старой и недоброй, как иные сказки, вот хоть про «арабский кошмар», – это тоже сказал только короткий взблеск во взгляде снизу вверх – чтоб не выглядеть ещё более жалким, Рэймонд больше не делал попыток приподняться. – Обещаю не лягаться, да и как бы?.. я сейчас не больно-то брыкливый олень.
И никаких мыслей о долгой ночи, которая темна и полна неукрощённых ужасов. У них снова было лишь «сейчас» и «как-то это надо сделать», как в той раскаленной к вечеру глинобитной лачуге.
[AVA]http://sa.uploads.ru/Ui5LE.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (27-01-2019 04:54:53)

+2


Вы здесь » Приют странника » Былое » Олень в свете фар