Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Великобритания. Англия, Шотландия, Уэльс » Шотландия, г. Нэрн, пансион «Зелёный дол». Комната Эрела Доусона


Шотландия, г. Нэрн, пансион «Зелёный дол». Комната Эрела Доусона

Сообщений 1 страница 29 из 29

1

http://sh.uploads.ru/BkSoV.jpg

+1

2

Пансион «Зелёный дол». Верх, правая столовая.

Господи Иисусе, как же хотелось лечь! Конечно, нечего было и думать о том, чтобы поспать в эти час-полтора ожидания звонка от Сашки уже из лондонского аэропорта, из Гатвика. Это уж потом, когда он вылетит в Россию, до посадки в Москве, в Домодедово, до его следующего звонка-доклада – прибыл, мол, будет время на вздремнуть… наверное. Но просто лечь ведь можно прямо сейчас? Кажется, для этого Доусону не только в теории уже сгодилась бы любая горизонтальная поверхность, а за постель… боже, за сносную постель он бы сейчас отдал половину своего состояния, право слово, находись она чуть дальше. К счастью, до нее близко добираться – выкатить из холла при столовой да пересечь коридор, и вот она, дверь с нужными цифрами, чуть наискосок и направо. Из соседней комнаты как раз вышел парень – такой же русоволосый и лохматый, как Эрел, с большеватым улыбчивым ртом, в джинсах и рубашке с джемпером, но, судя по бейджику, медбрат. Аккуратно закрыв за собой дверь с номером 203 и увидев, что новенький потянулся к дверной ручке соседней комнаты, он мягко и удивительно светло, через пару неслышных шагов улыбнулся ещё раз:
Вам помочь, или сами откроете?
Да сам, сам справлюсь. Спасибо… Раян, – беглая ответная улыбка Доусона почти не коснулась его усталых глаз, тем не менее, прочитавших имя, а пальцы и ладонь уже коснулись ручки, удивительно удобной.
Продуманно как всё, вплоть до фунритуры… даже из неловких рук не выскользнет, – оценил литератор, одновременно отмечая, как велика разница между холодным металлом незамкнутой скобы и его кожей (видимо, всё-таки температура поднимается!.. Да чёрт, вот только заболеть не хватало!), и то, как беззвучна походка обходящего его со спины и удаляющегося по коридору медбрата, обутого в кроссовки. – Это тебе не высокомерно-соблазняющие каблуки Анабель... – чуть досадливая ухмылка совпала со щелчком запирающего… то есть, на данный момент, отпирающего механизма. Комната, которую шотландцу ещё предстояло обжить, уже сейчас была убежищем. Норой, куда можно забиться и отлежаться.
Отлежаться…
От усталости даже тормозной путь коляски рассчитать не получилось – она прокатилась чуть дальше намеченного, голени стукнулись об обтянутую холстинкой кроватную раму. Из-за неё и мягкой спинки ложе казалось обычным, но, на самом деле, таким не было, нового жильца уже просветили при вселении, что оно при нужде с помощью пульта сгибалось в трёх местах – можно почти до полной вертикали поднять изголовье, под правильным углом – середину ближе к изножью, чтобы расслабить мышцы полусогнутых ног. В своё время Эрел еле отбрыкался от такого же чуда медтехники, уговорил-таки Романова не превращать их семейную спальню в больничную палату, и купить нормальную кровать, в которой, ну ей-богу же, будет удобно обоим.
Но вот… не объехал-таки я её на кривой козе, как говорит мой русский… кармическая встреча, однако. – Доусон, уже поставивший коляску боком и опустивший подлокотник, перетаскивая себя с сиденья на коляску, сделал подныривающее движение, чтоб не задеть макушкой узкие конусы свисающих с потолка чёрных светильников, машинально, зная уже по опыту, что они значительно выше уровня головы. – Дамокловы просто лампы... Модерново, конечно, но неприятно, типа – резвись, вертись, но не забыва-а-ай, что башкой можно стукнуться.
Пульт кроватный так и остался лежать спокойно под другой лампой – белой, на прикроватной тумбочке, пока новоявленный постоялец (или всё-таки пациент?..) стягивал брюки из относительно мягкого трикотажа. Уже укутав ноги одеялом, Эрел тоже не стал поднимать изголовье, с минуту посидел так, сложив руки на ноющем животе, помаргивая и туповато глядя по сторонам. Насколько уютный одомашненный лофт не похож на строгий, стерильный хайтек, настолько эта небольшая комната не походила на его комнату в Доме. И всё-таки сходство было поразительным, заключаясь не только, ох, не только в белизне стен, дверей, мебели, постели...
Сколько ночей я там не добрал до оговоренной тысячи?.. – литератор наконец откинулся на подушки. – Девяносто с чем-то? Предстоящие тридцать, которые пройдут здесь, тоже идут в счет? Не вывернуться мне из роли Шахерезады?.. – он, не замечая, медленно и бесполезно поглаживал пальцами невидимый, стягивающий не просто под одеялом и пижамной рубашкой, но под кожей, пояс – колючий, раскаленный. Телефон рядом с пультом счастливо спал под мерное тиканье огромного, но выглядевшего игрушкой будильника.

Отредактировано Эрел Доусон (03-08-2017 02:57:23)

+4

3

>>>Пансион «Зелёный дол». Верх, правая столовая.

Харт коротко постучал, и сразу вошел. Ведь Эрел ждал его, в его положении доктор бы тоже ждал.
А вот и я, – прямо с порога. – Сейчас, сейчас, только руки помою.
Харт почти небрежно кинул процедурные принадлежности на тумбочку, ведь самое главное он нес в кармане.
Тщательно вымыв руки с мылом под почти обжигающе горячей водой, он подошел к постели Эрела.
Ну как? Удобно? Ты ведь уже в курсе, что кровать с приколом.
«Не нравятся мне эти лампы, вид у них такой, словно их тайное желание – спикировать вниз».
Ну, давай посмотрим, – Харт присел на край кровати и сразу потянулся к рукам Сказочника, поочередно закатывая рукава свободной рубахи. Вены оказалась чистыми, вероятно, в последнее время пациенту прописывали таблетки. Это, конечно, неплохо, но укольчик, он всегда приятнее и доходчивей. Харт не стал поднимать спинку кровати, он просто подоткнул под спину Сказочника подушки.
«Правая или левая?» – он выбрал ту, которая была к нему ближе и сподручней.
Сначала жгут не сильно, но ощутимо перетянул бицепс сантиметров на десять выше сгиба локтя.
Работаем кулаком. – Тем временем чувствительные подушечки пальцев пальпировали вену. Она была отлично наполнена и находилась совсем близко от поверхности кожи.
Спиртовая салфетка извлечена из упаковки – кожа на сгибе продезинфицирована. Эластичный бинт доктор сразу натянул на предплечье, чтобы впоследствии прижать им вату. А вот и ампула. Головка сломана с лаконичным хрустом все той же спиртовой салфеткой, шприц уже наготове. Нет ничего предосудительного в том, чтобы стянуть колпачок с иглы зубами. Игла погружается в ампулу, не касаясь дна и стенок, чтобы не затупить, прорезиненный поршень медленно и плавно ползет вверх без рывков, пока жидкость в ампуле не иссякнет с разочарованным чмоканьем. Теперь пощелкать пальцами, чтобы мельчайшие пузырьки воздуха сгруппировались и поднялись вверх; немного раствора все же придется потерять, но в ампуле вполне достаточно лекарства, чтобы отправить Эрела в страну голубых единорогов.
Я знаю, что ты готов, – не выпуская колпачок изо рта.
Харт чуть придерживал руку Эрела, когда игла коснулась кожи, а потом одним решительным движением погрузилась в вену.
Поршень чуть назад – алая кровь протуберанцем ворвалась в прозрачный раствор – все нормально, можно вводить. Теперь ослабить жгут, а уже после неторопливо, деление за делением вводить, не забывая поглядывать пациенту в лицо.
Там.
Как же хотелось убить. Нет, не пациентов, они и так уже страдали, и все, что с ними мог сделать доктор Гейдрих, показалось бы жалким. К тому же он никогда не чувствовал себя Ангелом Смерти. Убить одного из улыбчивых санитаров, которые все свое свободное время проводили в спортзале. Изолировать, зафиксировать, выдавить последнюю слезинку, заполнив до краев отчаяньем, болью и страхом, а потом… На этом фантазия обычно обрывалась.
Задушить? Не то, слишком личное. Один удар ножом в сердце – слишком сострадательно. Разорвать на части – не возможно. Закопать живьем – далеко ехать и небезопасно. Именно поэтому никто из персонала той клиники так и не пропал.
Шприц опустел, прижав ватой иглу, Харт осторожно вытянул ее из вены, подтянул эластичный бинт к месту укола, прижал им вату, сам согнул руку пациента в локте и замер с пустым шприцем в руке.
Теперь немного тишины, чтобы не обламывать парню приход.

Отредактировано Харт Гейдрих (29-05-2017 22:27:15)

+5

4

Может, лечь всё же? Вдруг доктор вообще не придёт? Мало ли, может же не прийти, – в мыслях мутно, белесо, промозгло, как в тумане над неряшливым осенним верещатником. – Я же смогу дотерпеть до сашкиного звонка насухую? Таблетку выпью… две… три даже можно, один-то раз. Доктор Циммерман, конечно, очень просил соблюдать дозировку, но говорил же, что если будет совсем худо – можно. – Эрел глянул на пристыкованную ещё к кровати коляску, на спинке которой, позади, в кармане, лежал заветный флакончик. – Надо было достать сразу, что ж я не подумал-то… поспешил улечься, а теперь тянуться… господи, нет, – спину мучительно дёрнуло и затянуло только о представлении об ещё не совершённом движении.
Большой белый будильник сухо отщёлкивал секунды. Стук в дверь прозвучал неожиданно и долгожданно. Гейдрих зашёл – и всё сразу изменилось, из застывшего-тягостного превратилось в беспокойно-тревожное, однако холодок ожидания заострился уж вовсе в ледяное лезвие. Или в иглу – такую же, пока запакованную в обыденные реплики и шипение воды из крана, как та, что покоилась в целлофане и пластике, в кармашке набора для инъекций, брошенного на дизайнерскую тумбочку-белоящичную растопырку.
Да, вполне удобно, – он поёрзал, пристраивая спину в поправленные Хартом подушки, снова бегло улыбнулся, доверчиво отдавая в распоряжение врача ту часть тела, которой владел в полной мере – руки. Почему-то было правильно вот так подчиняться, не делать ничего самому, хотя закатать рукава пижамной куртки фантаст вполне мог. – Кроватка – да-а-а… лишь бы приколы без обломов были, – мимолетно и нечаянно пошутил он.
Так же мимолётно и слабо порадовало то, что доктор выбрал левую, ближнюю к себе руку. Оно, как бы, и правильно – не тянуться обоим. Вены у Эрела были, как у ребёнка, ему часто об этом говорили… каждый раз, как изредка кололи. Изредка, однако достаточно для того, чтобы процедуру искренне и всем организмом невзлюбить, и при этом научиться в процессе вести себя правильно, чтобы не множить неприятности себе и людям. Звуки наполнения шприца одновременно вызывали нетерпение и желание оттянуть момент. От стянувшего руку жгута та сразу нехорошо затяжелела, онемела, мелко закололо мурашками, и потребовалось небольшое усилие, чтобы пальцы сгибались во время «работы кулаком». Бояться не стоило, конечно, доктор всё делал добросовестно и умело, и инъекции, наверняка, тоже... Доусон надеялся на это, хотя и не знал – раньше психиатр вводил ему морфий исключительно ректально.
Мы вышли на новый уровень? – усмехнулся Сказочник, поднимая на врача уставшие, но всё равно ясные серые глаза с голубоватыми белками. – На уровень выше? – губы снова дрогнули, будто бы для того, чтобы улыбнуться, но нет, на самом деле, чтобы тихо произнести:
Готов, да.
Ну а что ещё скажешь? Главное – не смотреть туда, где коротко и садняще больно, на то, как вихрится густо-красное в прозрачном, на то, как оно, уже смешавшись, однородным вливается в кровяное русло… медленно, так томительно медленно. Лучше смотреть в потолок… но там эти проклятые лампы узкими половинками чёрных сосулек, которым всё равно, в чьё темечко чпокать.
Надо следить за дыханием, держать его ровным, следить за тем, чтоб не спирало, чтоб вдох и выдох были свободными и естественными… можно прикрыть глаза, а то потолок начинает плыть в незаметное вращение, как небесный свод. Или не закрывать и смотреть, даже не мигая, отвлекаясь секундно только на влажную салфетку… или вату, на стягивающий мышцу бинт и сгибание руки. Потом ресницы все же опустились… и Доусон мгновенно согрелся, исчез противненький нервный озноб, будто тело очутилось в теплой ванне, со всех сторон в нежности нагретой воды. Знакомое, памятное ощущение, хотя когда ему последний раз кололи морфин?.. Бо-о-оже, как давно – в госпитале, после последней операции, когда делали ревизию позвоночного канала.
Доктор молчал, сидя рядом, сам Эрел молчал, только будильник всё тикал и тикал, с приятным хрустом настригая время на белые квадратики-лепестки. Боль стихала, толкаясь неровно, но все равно уползая, уволакивая раскаленный бич-хвост. Показалось, что сном накроет прямо сейчас, затянет в дремоту, и ладно бы… но на грани засыпания Эрел всплыл, как в ночном море под ночным небом, под звёздами – тогда, в Венеции, среди высыпанных из мешка бумажных лотосов, качавшихся на черных волнах.
Не уходите, доктор, – попросил он, открывая глаза.

Отредактировано Эрел Доусон (01-06-2017 02:45:11)

+4

5

«А лампы мы заменим на сферические, к примеру, и перевесим подальше от изголовья».
Харт избавился от жгута, убрав его в карман халата. Эрел уже нежился в ощущениях, наслаждаясь обволакивающей истомой, изгоняющей боль. И вдруг это:
Не уходите, доктор.
Беззащитное. Словно больной ребенок с высокой температурой просит маму побыть с ним.
«А кстати, о температуре», – доктор Гейдрих легко коснулся лба пациента тыльной стороной ладони. – «Все хорошо. Просто устал, а теперь согрелся».
Харт внимательно прислушался к себе – ничего. Он ничего не почувствовал.
Не уйду.
«Если я понадоблюсь – мне позвонят. Кому я вообще могу понадобиться в процедурное время. Я же не медбрат и не массажист, я психотерапевт».
Действительно?
Общаясь с пациентами пансиона, рано или поздно и в мамочку придется сыграть, или в папочку, а может даже в дедушку, но не суть.
Харт бы прилег рядом – кровать большая; не потому что он устал или для переваривания пищи ему было предпочтительно горизонтальное положение. Он бы прилег, но это недопустимо. Он поднялся с кровати, убрал все лишнее в мусор, еще раз поправил подушки и одеяло.
Думаю, руку можно разогнуть.
Он отошел и вернулся со стулом, придвинувшись как можно ближе к кровати.
Теперь тебе хорошо, – не вопрос, не утверждение. Скорее – приглашение.
«Словно в материнской утробе. Я знаю. Я пробовал, я там был».
Ты там, где все зло мира не может тебя достать, на какое-то время. Но если есть такое, которое не уходит, продолжает беспокоить, нарушает таинство твоего блаженства – этим поделись со мной.
– Погружайся полностью, глубже, не думай, просто говори все, что приходит в голову, не анализируй, это моя задача.
– Пока ты не уснешь, Эрел, я буду рядом.

Гейдриху сейчас хотелось нырнуть рукой под одеяло, он знал, что на парне нет штанов. Хотел коснуться кожи, вспомнить плотность тела Эрела.
Неподвижного.
Одна мысль об этом будила фантазии. Но он ограничился тем, что провел ладонью по одеялу, чуть коснувшись бедра. Доусон, наверно, даже не почувствовал.

Отредактировано Харт Гейдрих (01-06-2017 22:44:59)

+4

6

Озноб прошел, не оставив даже воспоминания, а тепло не облепляло тело, как клейкая нефтяная пленка птичье оперение, удушливо и мерзковато, не плавило его в лихорадочную испарину, просто облекало – со всех сторон и наплотно, неощутимым защитным коконом, проницаемым, но надёжным. Не болезненный колючий жар, а именно тепло расслабленности, только подчёркнутое прикосновением приятно прохладной руки доктора, проверяющего, нет ли температуры, тем же жестом, что и мама… Эрел не знал до этого момента, что помнит его, но сейчас мимолётно удивился – разве можно такое забыть?..
Он разогнул руку – не столько потому, что Гейдрих разрешил, (да и дошел ли до разума смысл этой фразы?), сколько оттого, что тело само старалось принять максимально комфортную позу без мышечных зажимов. Доусон даже не заметил, растекаясь по постели, как расслабленная кисть опустилась на живот. Покой. Удивительный покой, вот что ощущалось сейчас. Уверенность в том, что бояться нечего, о нём позаботятся, что бы ни случилось. Этой убаюкивающей, отгораживающей от всего бестревожности не мешало даже то, что Харт ходил вокруг кровати, поправлял подушки, тихонько стучал притащенным стулом, поскрипывал им, усаживаясь – наоборот, эти бережные движения, сдержанные, осторожные шумы будто ткали ещё один рыхлый кокон – не по поверхности тела, а вовне, на расстоянии от него.
Перестало стягивать ноги, выкручивать икры, бёдра, заливать тяжестью свинца живот. Расслабилась шея, которую поддерживала правильно положенная подушка, расслабились плечи, свободно лёгшие на матрас, расслабилось лицо.
Да, теперь хорошо, – спокойный, почти медитативный выдох, долгая и тоже не напряжённая, естественная пауза, тихое признание: – Я не знаю, с чего начать, доктор... много всего накопилось и гнетёт.
Солнечно-золотистое дрожание опущенных ресниц в ответ на почти невесомое прикосновение, ещё один вздох, встревоженное движение, которое зародилось, но не продолжилось:
Нет, мне нельзя сейчас засыпать... он позвонит через час. – Эрел запнулся, облизнул уже пересохшие губы, не зная, надо ли пояснять, кто «он», уместно ли это в самом начале разговора, но мысль растаяла, как клочок тумана на солнечном пригорке, уступив место тому, что властно выплыло следом: – Помните, Вы мне сказали как-то: «Я не смогу тебя вылечить»? И никто не смог… я уже не уверен, что это вообще возможно. А если нет? Что, если нет? Тогда я вообще никому, кроме как в качестве рассказчика, нужен не буду? Не интересен, как… или Дом изуродовал меня настолько, что мне уже не живется без… в общем, я и сам-то не могу… меня пугает физическая близость с тем, кого я… – Эрел трудно сглотнул, и всё-таки закончил: – …люблю. Как будто боюсь всё испортить.

Отредактировано Эрел Доусон (05-06-2017 18:33:32)

+2

7

«Он. Как интересно, почему же ты по имени его не назовешь. Меня стесняешься? Считаешь слишком личным. Как по мне, так между нами было уже достаточно личного. Или ты считаешь, что это в прошлом? Отнюдь», – Гейдрих сидел расслаблено, а потом накрыл кисть Эрела, ту, что лежала на животе.
С чего начать? Начни сначала. Если «он» позвонит, я тебя разбужу.
– Я помню, что сказал. Да, такой вариант вполне вероятен, хоть я и не хирург. Раз ты здесь, а не в Доме, значит, ты уже кому-то нужен. Ему нужен.

«Возможно, не один я любитель сломанных игрушек».
Дом всех уродует в какой-то степени, но тебе, можно сказать, повезло.
«Честно говоря, я думал, живым тебе оттуда не выйти, но я ошибся».
Так значит, «он», это тот, кого ты любишь, – безо всякого любопытства, просто информация. Гейдрих в любовь, как таковую, не верил, и считал это слово лишь способом выражения некоторых смутных и неоднозначных чувств.
Пауза.
«Как будто…»?
Что именно ты боишься испортить? Разве мало опыта у тебя было в Доме? Или ты хочешь сказать, что он выкупил, даже не испробовав? – тут Харт позволил себе едва заметную улыбку, тем уголком губ, который был Эрелу не виден.
Доктор смотрел на Эрела, пытаясь уловить любое мимическое движение или интонацию голоса, сильно смазанные морфием.
В конце концов, у тебя есть все, чтобы доставить партнеру удовольствие, если он, конечно, не зациклен на чем-то определенном. Но на этот случай вы всегда можете найти специалиста, который поможет вам разобраться в вашей сексуальной жизни и сделать ее максимально приятной для вас обоих. Было бы желание прийти к взаимопониманию, а путь всегда найдется.
– А может, ты не уверен вовсе не в себе, Эрел. Может, ты не уверен в своем благодетеле. Расскажи мне о нем. Имя можешь придумать любое, я не следователь.

+3

8

Если на этот момент, как со сдержанным пафосом, но, тем не менее, очень точно выразился Харт «в таинстве его блаженства», чего-то Эрелу и не хватало, то именно этого – акцентированного прикосновения. Когда уверенно, но легко ладонь доктора легла на расслабленную кисть, стало ясно: и хотелось подержать кого-то за руку, или чтоб самого подержали, не позволяя быть окончательно поглощённым – ни блаженством, ни таинством. Слишком хорошо было, появлялась опасность не вернуться из этого «та-а-ак хорошо!..», утонуть незаметно и насовсем в этих тёплых водах, как глупая мушка в коварно засасывающем розовом сиропе.
Лучше вообще не засыпать, чтоб будить не пришлось, – но вслух не приученный возражать на всё подряд шотландец этого не сказал – даже с психотерапевтом стоило быть осторожным в словах, чисто по-человечески, не вредничая, тем более, нашлось, что сказать, о вещах по-настоящему важных. Прикосновение к проблеме правильными вопросами без вопросов было столь же деликатным, необходимым и, при всей болезненности самих проблем, приятным, как ни странно. Словно легонько погладили давно нывшее место.       
Да, он тот, кого я люблю, – тихо подтвердил Эрел, поднимая отяжелевшие веки, – и тот, кто любит меня. Да Вы, может быть, помните его – Александр Романов, телохранитель синьора ди Паура, – серые глаза прояснились совсем, сонливость уходила. – Да, Вы правы: то, что он меня выкупил и вывез – доказательство того, что я ему нужен. – Взмах ресниц, наверное, должен был заменить отрицательное покачивание головой, покоившейся в подушечной мягкости. – Нет, нет… вот в Саше я уверен больше, чем в себе, с ним как за каменной стеной. – Долгий вздох и пауза, попытка нанизать ускользающие слова на обстоятельства. – Знаете… странно. С одной стороны, кажется, что я для него – будто хрупкое фарфоровое что-то, которое страшно разбить, а с другой… он надеется, что я встану и буду нормальным. Опять же, больше, чем я сам. Точнее… я в этом смысле и стараюсь-то ради него, а сам бы уже смирился.
Чистая правда… разговоры о том, что в России таких, как он, ставят на ноги, не только надежду приносили, но и слабое раздражение, которое пока удавалось подавлять относительно легко – Доусон вовсе не был уверен, что снова ложиться под нож несколько раз, а потом еле ковылять намного лучше, чем сидеть в коляске, а свободную походку ковбоя никто даже в рекламных роликах известных клиник и санаториев не обещал. 
Пожалуй, приходилось взяться за повествование с другой стороны, хоть Гейдрих и велел рассказывать, не анализируя, но как не определять, что тема немного сменилась из-за изменения ракурса?..
Дело не в моём опыте, доктор... и не в несовместимости, просто... – шотландец чуть смущённо улыбнулся, – я ведь, на самом деле, не слишком сексуален. То есть, нет интима – и ладно, лишь бы вдвоем было хорошо – поговорить, посмеяться, удивиться чему-то. Ну вот я такой от природы. Может быть, мою чувственность в Доме накормили на всю оставшуюся жизнь, может, она вообще померла от обжорства при принудительно кормлении, я вот о чём. Проблема только во мне, и она в том, что я не хочу, чтобы Сашка от этого страдал. А если я переступлю через себя, и опять будет «не хочется, но надо»… и в этом тоже, – мелькнуло в голове, – боюсь, что от душевной близости быстро ничего не останется.   
Под аккомпанемент раздумчивой тихой речи под ложечкой захолодело, бодрящая прохлада прошла по всему туловищу до затылка, а копчик сладко заныл. Эрел ошарашенно мигнул – он, что, возбудился от разговора о своей асексуальности? Захотелось шевельнуть тазом, чтобы избавиться от неуместных ощущений, но это, конечно, по-прежнему оставалось невозможным. Вместо того фантаст слегка повёл плечами, тёплые пальцы его правой руки легли на крепкое запястье доктора, перекрывающей движение к собственному паху. Эрекции, естественно, не было, Доусон вообще забыл, когда она случалась в последний раз, но в плавках становилось тепло и сыро от смазки. Но Харт ведь этого не почувствует сквозь одеяло? Оно же толстое…
Однако, сюрпризы тела!..

Отредактировано Эрел Доусон (03-08-2017 03:21:47)

+2

9

Харт смотрел на его лицо. Могло показаться, что это чушь, но он примерно знал его мысли в этот момент: остаться здесь навсегда так заманчиво. Но нельзя. Но… нельзя.
Да, он тот, кого я люблю, и тот, кто любит меня. Да Вы, может быть, помните его – Александр Романов, телохранитель синьора ди Паура.
Припоминаю.
Нет, нет… вот в Саше я уверен больше, чем в себе, с ним как за каменной стеной.
«Двойное отрицание в начале. А за каменной стеной – это правда. Русские – они такие».
«Надеется, что куклу можно починить, если есть деньги… право же, как… даже слово подобрать не могу», – взгляд стал чуть мечтательным. – «Наивность».
…на самом деле, не слишком сексуален. То есть, нет интима – и ладно, лишь бы вдвоем было хорошо – поговорить, посмеяться, удивиться чему-то.
Поверь, натрахаться на всю жизнь нельзя. Если ты его возбуждаешь, но он боится тебе навредить, вы сами найдете не травмоопасные способы физической близости. Через «не хочу, но надо», действовать, конечно же, нельзя, тут ты прав. Не только близость потеряешь, но и самого себя, да и Романов вряд ли будет рад такой жертве.
«А поговорить вы не пробовали?»
Мне нужно задать интимный вопрос. Ты даешь ему сексуальную разрядку при помощи рук, губ, языка?
Харт произносил слова вроде бы сухо и формально, но в сочетании с его голосом, последняя фраза прозвучала как призыв, хотя он еще не был даже порядком возбужден.
Хотя он видел, как припухли губы Эрела, и голос стал тише и вкрадчивей, роговица полуприкрытых глаз словно покрылась маслянистой пленкой, и влажно поблескивала, к коже прилил приятный здоровый румянец.
Харт и не думал высвобождать свое запястье.
«Ты сам-то уверен, удержать меня хочешь или направить?»

+2

10

Доктор говорил правильные вещи… но правильные абстрактно, в некоем условном мире, где все сказки кончаются счастливо по формуле «они поженились, жили долго и счастливо, и умерли в один день», а эти не менее условные «они» имели к людям конкретным – Доусону и Романову – такое же отношение, как хрустальные башмачки Золушки к во-о-он тем не сношенным тапочкам, которые дремлют на полу возле большого зеркала у балконной двери. Эрел подавил вздох и отвел от них взгляд, возвращая его к лицу доктора. Неправильно смотреть в него так, снизу… надо бы сесть, наверное, тем более, и спина не болит сейчас, и… сидя уж точно не утонешь в этой сиропной сладости. Шотландец чуть нахмурился – и в задумчивости, и от усилий, напряг мышцы шеи, так что они аж заболели, но всё-таки приподнял какую-то уж очень тяжелую чисто физически голову с подушки (ну надо же, как разморило, а?..) и попытался привстать на локте не затянутой эластичным бинтом руки.         
Да я-то его возбуждаю, – сказал он слегка досадливо… и тут же осёкся, куснув губу так же, как его самого куснуло вдруг сомнение: да так ли это? Только ли в сашкиной деликатности дело? Может, и у него та же зараза «нет интима – и не надо»? Этот вариант непременно стоило обдумать после, он что-то внезапно угрожающе навис, как те самые узкие черные светильники, грозя чпокнуть в темя. Но после, после. Сейчас рабочая версия другая. – Проблема в том, что я сам не возбуждаюсь.
…но не сейчас… – от движения и прикосновения одеяла, как всегда, совсем не там, а за яйцами ближе к копчику заныло ещё сильнее, почти болезненно, Эрел замер и ме-е-едленно выдохнул через нос, а потом правдиво добавил:
Ну почти. Редко. И не от страха перед болью, нет. Я не боюсь, и его каждый раз просил не бояться, не заломал бы он меня, ну в самом деле. Просто я перестал чувствовать потребность в сексе, как таковом.
…но не сейчас… – упрямым эхом опять ввернула действительность, данная в ощущениях, и теперь шотландец покосился на руку Гейдриха. Что вообще происходит, понять бы... и объяснить бы. Господи, как же сложно-то...
Вообще, не только с Сашкой, понимаете? То есть... с ним-то как раз мне настолько хорошо без секса, что...
Звучало всё равно глупо и непонятно, он сам слышал. И стыдно, потому что так путаться в трёх словах, так мучительно их подбирать и таки не подобрать – означало расписаться ещё и в потере навыков Сказочника.
Позор, Доусон. Всё ты профукал, все умения, нажитые непосильным трудом в Доме. – Серые глаза блеснули обидой на самого себя, однако на возвращающий к конкретике, а потому спасительный в некотором роде вопрос доктора Эрел ответил ровно:
Да, конечно, – в тоне звучало некоторое удивление – мол, а как же?.. – Я делаю всё, чтобы он был удовлетворён. Другое дело, что потребности в таком же удовлетворении нет у меня самого.
…но не сейчас… – желание хоть как-то сместить таз, в принципе не подвижный …и просто желание снова окатило холодно-ознобной волной до затылка, до маковки, до лба, литератор опять закусил губу, растерянно взглянув в глаза психиатру. – А он мне точно морфин уколол?.. Может, это только на ампуле написано было?..

+2

11

Я не стану говорить, что любовь и секс – это вещи неразделимые, это неправда. И если уж так сложилось, что вам обоим ближе любовь платоническая, так тому и быть. Но я бы все-таки рекомендовал обсудить все с партнером. Язык дан человеку, чтобы разговаривать, а не только… – Харт не позволил себе усмехнуться.
Проблема в том, что я сам не возбуждаюсь.
Не возбуждаешься, совсем? – Харт склонил голову вбок с явным недоверием. – Или все-таки возбуждаешься?
Не мог же доктор Гейдрих не верить собственным глазам, а глаза ему говорили ровно противоположное – Эрел Доусон был способен возбуждаться и находился в этом состоянии непосредственно сейчас.
Я делаю всё, чтобы он был удовлетворён. Другое дело, что потребности в таком же удовлетворении нет у меня самого.
Правда, совсем никакой потребности? – Харт улыбнулся, намекая ни на что конкретное и в то же самое время на все сразу, – А что ты чувствуешь сейчас? Ну, кроме сомнений.
Может, сделать тебе легкий массаж? Я не профессионал, но все же врач, я могу просто растереть твое тело, улучшить кровообращение, ничего более.
«А под морфином это вообще будет стократ приятнее».
Вот тогда бы он смог избавиться от этого ненужного тут одеяла и получить доступ к телу, которое так его интересовало. Гейдрих подозревал, что в тумбочке наверняка найдется разогревающий массажный гель.

+2

12

А то мы не разговариваем об этом словами через рот! – очередное удивленно-досадливое восклицание уже готово было сорваться с языка шотландца, но Эрел, всё-таки утвердившись полулёжа с опорой на локоть, язык вовремя прикусил. Доказывать что-то не хотелось, оправдываться – ещё меньше. Зачем? Что это даст… кроме неприятностей и обиды? И так запутался сам и врача запутал – расслабленность тела осталась, но разум стал ясным… пожалуй, даже яснее, чем до укола, боль и усталость не мешали думать.
Начал-то я с чего? – опять рассердился на себя Сказочник. – С бессвязного лепета о том, что, возможно, не нужен никому поломанным, и это тяготит. Потом выяснилось, что точно нужен, даже если такой. Что тяготит собственная фригидность… впрочем, она действительно того… мучает. Но не в эти самые минуты уж точно.
Чувствовать боль и усталость не мешали тоже, и Доусон вспыхнул смущённым румянцем в ответ на уточняющий вопрос и недоверчивый взгляд доктора.
Нет, не совсем. Редко, но такое бывает, я так и сказал.
Так, да не так. Ещё один коварный вопрос и улыбка Гейдриха сделала румянец ещё отчётливее, литератор сам это почувствовал по тому, как скулы занемели и запылали уши. Боже, он краснел, как мальчишка, застуканный за дрочкой. Что за… А что ответить? Ну надо же было хоть немного научиться врать, полезный же навык!..
Я не понимаю себя, доктор... – ему хотелось то ли застонать, закатывая глаза от собственного идиотизма и распущенности, наверное, то ли рыкнуть от злости – на себя, да и на Харта тоже, – я... кроме сомнений, мне жарко... или холодно...  я...
...хочу, черт возьми, хочу так, что крышу сносит, я так года два никого не хотел, с тех пор, как мы с Сашкой улетели из Венеции, и первый месяц трахались, как счастливые кролики в кроличьем раю.
Массаж? – Доусон обалдело мигнул, предложение Гейдриха оказалось из серии «вотэтоповорот!», мысль литератора на столь крутых виражах не поспевала и вылетала за обочину. – Да, я помню, Вы отлично его делаете, но я... я сейчас… как раз сейчас я... чёрт, доктор! – шотландец тряхнул головой, глаза с суженными зрачками блеснули почти слезами. – У моего пока не растёртого тела уже странные реакции, что же будет, если кровоснабжение ещё улучшится? – хрипло выдохнул он в смятении, которое грозило перерасти в панику. 
Доусон, у тебя, считай, муж уехал час назад, след его еще не остыл, а ты... как шлюха. Нет, даже без «как». Всё-таки в Доме тебе самое место, не лги себе больше никогда...

Отредактировано Эрел Доусон (12-06-2017 22:27:28)

+2

13

Нет. Не совсем. Редко. Но такое бывает. Я так и сказал.
«Ты чувствуешь вину?»
Я не понимаю себя, доктор... я... кроме сомнений, мне жарко... или холодно...  я...
Ты злишься, злишься на себя в целом и на реакции своего организма в частности.
Рука Харт не изменила своего положения.
Ты все прекрасно понимаешь, Эрел. Ты чувствовал подобное множество раз. И не всегда со своим Сашкой. Возможно, теперь это происходит реже. Прочь сомнения! Сомнения – Дьявол.
Гейдрих продолжал, как ни в чем ни бывало. Он ощущал на грани инстинкта, как мальчик «потек».
Я помогу тебе перевернуться на живот. Разотру плечи, поясницу, бедра… между бедер.
Заговорщическая улыбка:
Я закрою дверь, но нас все равно могут застукать. По-моему, это добавляет изюминку нашей авантюре? Нет?
Через паузу.
Ты вовсе не фригиден, Эрел. И знаешь об этом. И я знаю.
«Похоже, край родной оказался вовсе не той землей обетованной, где хочется остаться навсегда, не тем местом, где можешь испытать чувство дома. Не зря же ты от любовника звонков ждешь, а от родственников – нет».
Харт и сам давно чувствовал возбуждение, но не щенячье – жгуче-нетерпимое, а терпкое, выдержанное, как шотландский виски, томимый в дубовых бочках, ждущий своего часа, чтобы глотнуть кислорода из воздуха.
Пальцы доктора Гейдриха помнили эту кожу – гладкую, увлажненную, чувствительную, ухоженную. Ее касались сотни пальцев докторов и не только. И он был в их числе. Когда-то давно, настолько, что казалось – это происходило в прошлой жизни. Гейдрих не страдал флэшбеками, сожалениями о «сделанном и не сделанном»; ненужными воспоминаниями. Он извлекал из жизни, как она есть, квинтэссенцию жизненного опыта и удовольствия. Жаль, последнее нельзя было превратить в духи, как в «Парфюмере».
«Эрел, ты был бы одним из самых ценных экспонатов. Интересно, твой любовник любит кукол? Кукол в размер человека?»
А Харт любил кукол. Они всегда будоражило неординарную фантазию доктора Гейдриха, но не в смысле суррогата ребенка для маленькой девочки.
«Эти чертовы лампы».

Отредактировано Харт Гейдрих (14-06-2017 22:15:29)

+4

14

Да, я злюсь, – не признавать этого глупо, но сердитая складка между сдвинувшихся бровей не была прорисована так отчётливо, как обычно – мимические мышцы тоже расслабились, отчего лицо Доусона выглядело совсем юным, а сам он из-за выражения глаз – больше испуганным, чем недовольным. – Потому что я не должен… Это же неправильно!..
Ну, вот только истерики не хватало, – Эрел резко умолк, сам услышал какую-то детскую обиду в собственном голосе. Да, организм реагировал не так, как дóлжно, но, чёрт возьми, уж ему-то можно привыкнуть к состоянию повседневной борьбы с непослушным телом, которое приходилось заставлять делать то, что оно не могло… а теперь оно брало реванш, получается? Доказывало, что дух не всегда сильнее?.. Вот так странно и неопровержимо доказывало… – такой довод самого литератора поразил, серые глаза взглянули на врача отрешенно-задумчиво, а потом вопрошающе:
Разве в похоти дьявола меньше?..
Тьфу, пропасть, вот только бесед о теологии и грехах нам и недоставало! – Эрелу снова стало смешно и злобно.
Да, я всё понимаю, – взгляд тоже стал жёстче, как и тон. Хватит уже мямлить, в конце концов, это недостойно. И отказываться от себя, от своего прошлого опыта, вычёркивать, вымарывать его лицемерно, пытаясь самому себе казаться белым и пушистым – тоже. Может, и эта ошибка привела к нынешнему тупику. Не только она, но и она тоже. – Я помню, что было раньше. Я хотел, это бывало. Вас, например, доктор, я хотел каждый раз, как Вы приходили. 
Боже, что я несу?.. – опять запоздало ужаснувшись, пискнул внутренний голос, но голос разума был беспощадно насмешлив: – Правду, что же ещё? Доктор был единственным человеком в Доме, который действительно знал, что со мной делать и чего хочу я сам. А может, и не только в Доме… Кто не испытывал жалости и сожалений о том, чего не случилось, как и надежд на едва ли возможное. Он, пожалуй, один по-настоящему принимал меня таким, какой я есть. Поэтому с ним не стыдно. И не страшно разочаровать.
Да, нужно повернуться, – на третьем, почти ритуальном согласии он отогнул одеяло, так что оно прикрыло руку Харта, ухватился пальцами за правый край постели и подтянул корпус, разворачиваясь с привычной осторожностью, но впервые за долгое… очень долгое время это простое действие принесло не боль, а блаженство от обретения новой удобной позы. – И между бёдер... – будто в полубреду, вышептал Доусон, наваливаясь их передней поверхностью и животом на литое бедро доктора и чувствуя, что плавки промокли насквозь, а сладкая тянущая тяжесть ниже копчика от движения стала почти невыносимой.
Наверное, так чувствует себя самка кого-то яйцекладущего, когда яйцо уже того... подошло к выходу. – Ну а что, нормальная мысль для фантаста. – Надо запомнить ощущение.
Взглянув из-под полуопущенных ресниц, Эрел слабо улыбнулся в ответ на улыбку Гейдриха:
Нас не застукают, доктор. Мне сказали, что в первый день здесь постояльцев вообще не тревожат, дают привыкнуть к новому месту, – губы сохли, пришлось их снова облизнуть. – Нет, я не фригиден. Я просто боюсь чужого и своего разочарования. Я устал не чувствовать уверенности в себе. – Шотландец напряг руку и подтянулся ещё, совсем ложась на бок, приподнял голову, сдвинул назад правое плечо под собой. – Вы поможете мне снять бельё? И перестать бояться?

Отредактировано Эрел Доусон (16-06-2017 03:27:24)

+2

15

Про дьявола я пошутил, так недолго и о боге вспомнить. Но мы только люди.
«Я не должен, это неправильно». Кто говорит в тебе? Эрел? Который из них? Явно не тот, который хотел меня каждый раз, когда я приходил. Ты ждал этих приходов, Эрел.
«Если не застукают – еще лучше».
Да. Сейчас. Я помогу.
Он высвободил руку, шлепнул Эрела по ягодицам. Потом поднялся с кровати, подошел к окну, снял халат, повесил его на спинку стула, закатал рукава своей аметистовой рубашки чуть выше локтя, распаковал и натянул медицинские перчатки. Извлек из тумбочки несколько белых пушистых полотенец, расстелил их по центру кровати – для себя и Эрела. Вернувшись, для начала полностью вытянул из-под парня одеяло, аккуратно сложил его, и положил в одну стопку с подушками, которые теперь возвышались, словно башня, на краю кровати. Поверхность, на которой будет лежать его кукла, должна быть ровной. Он стянул с Эрела плавки и кинул их к штанам, помог ему улечься на живот, следя за тем, чтобы тело расположилось симметрично.
Гейдрих максимально широко развел ноги Эрела, следя за напряжением в приводящей мышце, чтобы случайно не растянуть. Гель действительно нашелся в тумбочке, без запаха, к счастью. Устроившись между ног Эрела на полотенце, которое он специально туда постелил, Харт выдавил гель на ладонь, затянутую в перчатку из нитрила.
Он осмотрел поле для деятельности.
Ты меня не разочаруешь, Эрел. Этого бояться не стоит. Про остальные страхи мы поговорим позже.
Массаж Харт начал с воротниковой зоны, последовательно пальпируя каждую относительно крупную мышцу на предмет гипертонуса. Он разминал и поглаживал вдоль волокон, и напряжение в теле уходило, словно руки Харта забирали его. Доктор провел указательным пальцем вдоль длинного, недостаточно давно зарубцевавшегося шрама, шедшего вдоль позвоночника. Ему нравились такие вещи. Но не на себе. С поясничным отделом Харт был предельно осторожен. Пациент находится под воздействием и не почувствует боли, если Харт сделает что-то не так. Подумав, что он достаточно помучил Сказочника предвкушением, он усугубил прикосновение к ягодицам, которые он жестко стиснул своими натренированными цепкими пальцами.
Когда ты смущен, твоя попка розовеет. Мне всегда это нравилось, – в голосе почти слышалась беззлобная и все понимающая ухмылка развратника.
У Сказочника были превосходные ягодицы! Упругие, округлые, с бархатной кожей, которую сейчас доктор не мог почувствовать. На нем были перчатки, но его тактильная память помогла ему. Эрел был уже весь скользкий от геля, на который Харт не скупился, но он добавил еще, прежде чем начать сжимать, поглаживать и негромко шлепать полупопия парня. Чуть позже, относительно иной точки отсчета – целую вечность, руки скользнули ниже, на внутреннюю поверхность бедер. Широкими движениями с нажимом, стараясь прикоснуться как можно к большей поверхности кожи, Харт гладил бицепсы бедра и приводящие.
Голос доктора Гейдриха понизился до шепота:
Я слышу твое тело. Оно вопиет – пожалуйста, войди в меня чем-нибудь!
Руки скользнули вверх, внезапно раздвинув ягодицы. Согнутый в первой фаланге указательный палец помассировал анус, ярко-розовый относительно белой кожи.
«Томление заводит таких, как ты».
Я не стану спрашивать, что ты хочешь. Хотя это и случайное совпадение, но удовлетворение моих желаний приносит тебе удовольствие.

+3

16

Говорят, независимо от пола человека, возраста, вероисповедования и прочих суперважных параметров личности, для каждого самое желанное слово, произносимое другим – собственное имя. Доусон слышал такое, но не особо верил до сих пор, а вот сейчас снова вспомнил, потому что Гейдрих всё это странное утро упорно повторял его имя, причём именно как слово выделенное, ударное, по большей части в конце фразы: «Эрел, Эрел, Эрел». Окликал, будто не давал отдалиться, спрятаться за прочими словами, а потом утонуть в томной неге наркотика. Сейчас шотландец как будто вынырнул из неё, но… в эдаком прозрачном пузыре прекрасной отстранённости. Она совершенно не мешала телесным ощущениям (и на лёгкий шлепок по заднице, ещё через одеяло, молодой человек отреагировал адекватно – новой, чуть смущённой улыбкой), но чудесно оберегала… да от многого, на самом деле. Например, от стыда и лишних раздумий. Да, разум Эрела прояснился до той же безупречной прорачности, но был пока заторможен – сказать прямо, туповато смотрел новенький постоялец на то, как Гейдрих отошёл к окну и снимает халат, секунды три, то есть очень долго, недоумевая: а это зачем? как же доктор – и без халата? Но надевание перчаток снова успокоило – всё как всегда, как было в Доме, там Харт тоже снимал форменную одежду… впрочем, зачастую и одежду вообще, – эта медленная следующая мысль Доусона позабавила, заставляя появиться еле заметные полукружья в уголках губ, почти как у Джоконды – ещё не сама улыбка, лишь её предвкушение.
И предвкушение удовольствия. Отцепившись от края постели, лениво расстегивали крупные, плоские, с перламутровым отливом пуговицы пижамной куртки пальцы Эрела, наблюдавшего за тем, как доктор готовится к процедуре… и полуулыбка стала заметнее: до бывшего невольника дошло, что, как и в Доме, это будет процедура. Очень приятная, необходимая – и измученному телу, и не менее измученной душе. Как обычно, и эта не-новизна удивительно успокаивала.   
Я ждал, да, – совсем тихо подтвердил шотландец, отрывая взгляд от стопы восхитительных даже на вид полотенец, проплывшей мимо носа, совсем распахивая полу расстегнутой куртки и снова приподнимаясь на локте, чтобы вывернуться из одного рукава и другого, – потому что Вы всегда забирали мою боль.
Вам нравилось освобождать меня от неё, – этого он не сказал почему-то, прислушиваясь, как Харт возится за уже голой спиной, вытаскивает из-под ног одеяло. На диво ловкое «стягивание последних трусов» вызвало очередную острую вспышку неловкости, бывший невольник закусил губу: доктор наверняка видел, что они промокли насквозь, что вялый член и сейчас сочится, но Гейдрих ничем не выдал отношения к увиденному – ни движением, ни восклицанием. Или его замечание «Ты не разочаруешь» следовало отнести и к этим «реакциям организма»?..
Мягкость пушистых полотенец, одно из которых Доусон тут же нечаянно попачкал под собой, превосходила всякие ожидания. Будто облако… и дальше началось нечто, что по идее, только за облаками и случается. Гейдрих всё делал именно так, как требовалось и хотелось, Широко развести полусогнутые ноги спинальника, устроив в непристойную позу лягушки – означало снять гипертонус с той части тела, которая пациенту не подчинялась. Над тем же, что пояса выше, доктор работал на совесть – если бы не укол, наверняка ощущения поначалу были бы не из приятных, после таких-то скрюченных поз и стрессов последней недели, но морфин отключил болевую чувствительность начисто. Одно безусловное «хорошо-о-о» началось, Доусон не только таял, как Русалочка, истекая полупрозрачной пеной, он воспарял.
И снова прилив смущения… но не стыдливости, когда пальцы Харта коснулись шрама, такого длинного... В ответ на усмешку врача тоже усмехнувшись в белоснежную махровую ткань, лежавший на животе белокожий шотландец бормотнул:
Ну, кто уж чем краснеет, я ещё и ушами могу...
Последнее слово перекрылось блаженным выдохом-стоном. Доктор действительно умел обращаться с Эрелом, каждое его действие было правильным, учитывающим изрядно покорёженную травмой физиологию этого конкретного тела, которое тоже хотело радоваться, и просто дурело от тёплых ладоней и цепких пальцев на ягодицах и в паху. Зажатые передние спинномозговые корешки не позволяли ему передвигаться, как свойственно здоровому человеку, но гиперастезия задних чувствительных словно пыталась хоть что-то компенсировать, анальная зона стала сплошь эрогенной, и Харт целенаправленно и умело её ласкал.
Да, да, пожалуйста, – сквозь сладкий всхлип снова пробормотал Доусон. – Хоть чем-нибудь!.. – он завозился, пытаясь приподнять отяжелевшую голову, сам уже не понимая, что творит, чтобы встать на локти, и хоть так толкнуться корпусом назад, навстречу дразнившему пальцу. – Пожалуйста, доктор, сделайте... что хотите! – в тихом умоляющем вскрике зазвенела нота неожиданных и освобождающих слёз. Терпеть Эрел больше не мог.

Отредактировано Эрел Доусон (20-06-2017 03:20:38)

+2

17

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Харт Гейдрих (25-06-2017 23:27:30)

+3

18

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Эрел Доусон (02-07-2017 21:42:43)

+2

19

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

+3

20

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Эрел Доусон (06-07-2017 01:53:34)

+2

21

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

+4

22

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Эрел Доусон (13-07-2017 14:43:18)

+4

23

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

«Неплохое начало дня!» – он чувствовал себя расслабленным, но при этом бодрым. Его не беспокоили мысли о попрании врачебной этики, и не клонило в сон после оргазма.
Уже давно.
С коробкой влажных салфеток и полотенцем, перекинутым через руку, Доктор Гейдрих направился к выходу: невозмутимо-вальяжный, чертовски обаятельный психотерапевт.
__________________________________________________________________________
*– Еб…ть! Как хорошо!

Отредактировано Харт Гейдрих (16-07-2017 19:18:11)

+3

24

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Под звук тихих, и, тем не менее, уверенных шагов психотерапевта у пациента расслабились плечи, расслабились бедра, разжались пальцы, выпустив дюнно-округлую складку скомканного перед лицом полотенца. Поднять свинцовые веки, наверное, возможно… но очень нелегко, а вот шевельнуться – вообще никак.
Доктор, – слишком мягкие губы слушались плохо. – Простите меня. Мне хорошо, а Вы сами…

Отредактировано Эрел Доусон (17-07-2017 04:23:27)

+3

25

Доктор, простите меня. Мне хорошо, а Вы сами…
Харт присел на край кровати, положив средства гигиены рядом. Массажер простаты он незаметно сунул под матрас.
Принести пациенту облегчение его страданий, даже временное, уже хорошо, – стандартно отреагировал Гейдрих
«Мне больше хорошо от того, что я утвердил свою волю, осуществил свое желание, сиюминутное. Впрочем, физиологический аспект тоже был восхитительным».
Затем добавил:
Я онанировал в ванной.
Сначала он промокнул Эрела полотенцем, затем взяв пару салфеток, начал протирать промежность со сноровкой потомственной сиделки.
Сейчас я тебя вытру, а потом ты уснешь. Тебе будут сниться приятные яркие сны.
Еще пара салфеток – и ягодицы больше влажно не поблескивают.
Но ты ничего не будешь помнить о снах, Сказочник. Потом ты придумаешь новые сказки. Сны похожи на пыльцу с крыльев бабочек, и она приятно пахнет.
Сейчас я очень осторожно переверну тебя на спину.
Он положил ладони на плечо и бедро Эрела.
Твое тело расслаблено. Оно доверчиво. Доверяет самому себе, и просто не сможет сделать неловкого нефизиологичного движения.
Доктор переставил салфетки на пол. Положил руки на якоря. Он обнял парня поперек груди, подсунув под него руку, придерживая ноги под бедра, медленно перевернул на спину. Сантиметр за сантиметром.
Теперь ты можешь меня видеть, Эрел. Разве я кажусь недовольным?
Доктор Гейдрих поправил подушки; улыбнулся и потрепал парня по волосам.
Улыбка его не была сытой и пошлой, скорее даже мечтательной, нежели сексуальной. Но это все были полутона, заметные далеко не всем. Всего лишь улыбка из набора опытного психотерапевта.
Ловца душ.
«Если психология – это познание души, то познавать удобнее то, что находится в твоей власти, хоть и недолгое время. Душа…
Пожалуй, это звучит слишком пафосно. Еще не придумано нужное слово. Мне так думается. Если только… – «человек». В идеале, я не терапию души провожу, а излечиваю человека. Если это в моих силах. Или же облегчаю его страдания, опять-таки, если это в моих силах. Если же нет – просто изучаю разновидности несправедливости мироустройства в целом, и людей – в частности».

Промокнув полотенцем, Харт потянулся за следующий порций салфеток, продолжив вытирать промежность и невозбужденный член.
«Не слишком ли сопливые мыслишки для насильника-душителя? Раскаянье? Мания величия? Нет. Человек многогранен и лжив».
Сексуальный флер прошел вместе с оргазмом и белым фаянсом. Руки Харта двигались сами собой, с нужной скоростью и аккуратностью, напоминающую нежность. Закончив с передней частью тела, Харт вытянул края полотенец из-под Эрела и сложил их, помятые и влажные. Положив стопку на пол, он добавил к ней тугой комок использованных салфеток и еще одно полотенце. Коробку с салфетками он поставил поверх, и поднялся со всем этим на ноги.
Развернувшись к Эрелу, внимательно вгляделся в его лицо, скорее как врач, нежели извращенец.
Когда я уйду, ты уснешь. Проснешься ты бодрым и в хорошем настроении.
Уборка была частью ритуала. Харт никому не позволял убирать за собой.
Ты предпочитаешь спать на животе?

+4

26

«Невольник обязан в первую очередь заботиться об удовольствии клиента, а не о собственном» – так гласило первое и, пожалуй, единственное правило Дома. Но не из-за него, как бы оно ни вдалбливалось головы и ни вбивалось в противоположные головам части тела, Эрел слегка беспокоился. Совестливым и благодарным его сделал не Дом, и не Дом научил по возможности платить добром за добро, желательно сразу, ну или хотя бы как можно скорее. Вот последнее Доусон сам себе пообещал клятвенно, успокаиваясь, однако, от признания Гейдриха. Нет, не в том, что он верный страж качества жизни здешних пациентов и не менее верный преследователь и враг их страданий, (хотя по прошлому опыту у шотландца ни разу не возникло повода в этом усомниться), а в том, чем он в ванной занимался. Просто камень с души упал. Опять же, по прошлому опыту Эрел не сомневался, что это правда – доктор, помнится, и в Доме частенько кончал «от своей руки» при интимном общении с ним, Сказочником.
Значит, всё в порядке. Значит, можно не волноваться, что так уж прямо недодал приятного в ответ, – можно выдохнуть с некоторым облегчением Шахерезаде Шотландской… но главное – ещё хоть пару минут не спать, не спать! Хотя голос Харта велит именно это, и как же трудно противиться этим приказам-не приказам… вообще невозможно было бы, если бы не странно будоражащие даже после секса прикосновения мягкого полотенца. Именно своей суперинтимностью будоражившие, тем, что как раз сексуального в них было столько же, сколько в движениях отца, вытирающего попку и промежность беспомощного пока крохи-сына, и столько же обыденной любви через заботу.
Нет, Доусон не чувствовал ни грана неловкости, вроде той, какая была бы неизбежна, проделывай это всё сиделка. Потому что для доктора это не работа, собственно, это… часть акта. Завершающая стадия ритуала. Да, горький, в общем-то, опыт Дома научил ещё и тому важному и полезному пониманию, что удовольствие люди могут получать самым различным и причудливым способом. В конце концов, и сам Эрли… мда.
На пыльцу… – шепнул, слабо улыбнувшись, шотландец. – На радужную пыльцу фей? Она пахнет ванилью и лаймом? Или клубникой… Тогда чудесные сны и новые сказки неизбежны, да-а-а… – блаженный выдох, ставший одновременно ответом-согласием на следующее действие Харта, которое он озвучил заранее. 
Доусон действительно так расслабился, что не вздрагивал и от прохладных касаний влажных салфеток. И он действительно доверял словам, а особенно – бережным рукам доктора… если честно, то больше, чем собственному телу, во всяком случае, сейчас: Харт в надежном и отстраненно-нежном объятии поворачивал его так умело и осторожно, что даже без укола боли бы его не отдал: плечи и бедра постоянно на одной линии, торс остается прямым, позвоночник не скручивается ни на градус.
Господи, док… – еще один выдох, когда лохматый русый затылок в мягкость подушки приземляется одновременно с тем, как поясница опускается на упругий матрас. – …какое же я бревно…
Самокритика? Увы, всего лишь констатация факта: этот способ поворачивания лежачих больных так и называется – «катить бревно», Эрелу об этом сказала добрая сиделка (удивительно, но с именем Фея) еще в первые дни в госпитале. Много лет назад.
Простите меня. – Еще одна застенчивая улыбка. Не виноватая – доктор и впрямь не выглядит недовольным, наоборот – просто немного смущенная. – Я обязательно…
…что? «Исправлюсь»? «Буду активничать»? «Сделаю что-то для Вас»? Пообещать все, кроме последнего – не означает ли солгать? – шотландец умолк, не нарушая больше не тягостной паузы и не мешая врачу. Прикосновения мокрой ткани к гладко выбритой коже спереди ощущались чуть слабее, почти не возбуждали уже и не мешали думать – сонливо и неглубоко. Но кое-что все-таки было ясно сразу. Эрел не считал себя развращенным, тем не менее, сейчас, после всех «терапевтических шалостей» не чувствовал ни стыда, ни раскаяния – категорически не видел к ним повода. Просто процедура, ничего личного. В то же время от прикосновения ладони к волосам хотелось блаженно мурлыкнуть, но снова – ласка была скорее отеческая, ласка старшего и сильного.   
Удивительно.
Гейдрих с коробкой в охапке поднялся на ноги, и бывшему невольнику не понадобилось отрывать голову от подушки, чтобы посмотреть ему в лицо – мечтательное и спокойное. Почему-то Эрел был уверен, что у него самого сейчас – примерно такое же выражение, разве, может, толикой смущения отличное.
Хорошо, доктор, – отозвался он мягко. – Усну, да. Спасибо Вам огромное, – тон не выражал благодарность так, как Доусону хотелось бы, но на больший артистизм и выразительность он сейчас был решительно не способен. Перед ответом на вопрос Сказочник на мгновение замялся – руки у Харта заняты, не бросать же ему весь ворох грязного белья и не возвращаться же. – Я посплю так, не волнуйтесь.

Отредактировано Эрел Доусон (03-08-2017 16:18:46)

+3

27

Как тебе будет удобно, Эрел.
Доктор Гейдрих снова скрылся в ванне, чтобы поставить на место коробку, кинуть использованные полотенца в корзину для белья, а салфетки в мусор.
Вернувшись, он сразу надел халат. Так его облик делался совершенно официальным. Словно бы это кто-то другой еще пять минут назад… Усмешка.
Харт подошел к пациенту и укрыл его одеялом.
Ты, конечно, можешь записаться ко мне на прием официально, – с этими словами он достал из нагрудного кармана маленький блокнот на пружине и карандаш. Написал на нем номер своего сотового телефона, подписавшись «Dr. H.H.» и сунул листок Эрелу под подушку.
Харт все еще улыбался, едва заметно. Его улыбка хранила приятное послевкусие от содеянного.
Будет болеть, а болеть, я знаю, будет – обращайся. Лично для тебя я постараюсь что-нибудь придумать.
«И не обязательно законно».
Думаю, ты не будешь против, если мы заменим эти жуткие светильники на что-то менее нависающее. Я распоряжусь на сей счет. Мне кажется, тут неплохое место. Отдохнешь, восстановишь силы.
«Ты меня уже, наверное, не воспринимаешь, это не важно. Не важно, что слышат пациенты, важно, чтобы я всегда слышал, что говорю».
Иногда, на привычно обыденных сеансах психоанализа, с дотошно изученными пациентами Харту так хотелось принять что-нибудь, чтобы не было так мучительно скучно, но он никогда этого не делал. Даже не из врачебной этики, просто потому что это он – Доктор Харт Гейдрих.
До встречи, Эрел, – а доктор был уверен, что эта встреча состоится и в самое ближайшее время.
Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, оставляя Сказочника в стране снов, навеянных морфием и оргазмами.

>>> в кабинет

Отредактировано Харт Гейдрих (25-07-2017 20:17:09)

+2

28

Все-таки правильно, что не стал задеживать Гейдриха по пути в ванную. Неважно, что самому пока точно не повернуться даже на бок, можно поспать и так… лучше поспать и так. Неважно, что потом за это придется расплачиваться – особенно расслабленные мышцы перестают служить естественным корсетом, позвоночник провисает, и... Ничего, важнее, что не показал доктору еще раз, насколько ленив сейчас… или беспомощен. Да, Харт и так в курсе этого, как, пожалуй, никто больше. Уж кому-кому, а ему-то известно – видно, слышно, узнано в ощущениях, что в ближайшее время мистер Доусон – не просто бревно, а самая натуральная неподъемная для самого себя колода, но и это неважно. Пусть знает… главное, не показывать в открытую, насколько слаб, и не заставлять другого себя бессильного-тяжелого ворочать.   
  И веки тяжелые, опускаются неумолимо… сквозь ресницы уже Эрел смотрел, как доктор облачается в халат, деловито запахивает его, застегивает, оправляет рукава. Шотландец улыбнулся полусонно, и лишь под взмахом одеяльного крыла ощутил слабенькое дуновение стыда: только теперь, вот в этот момент, дошло, что он так и лежал – совершенно голым, пока док копошился в ванной. Однако чувство испарилось быстрее, чем согрелась под одеялом обнаженная кожа – врача стесняться глупо. Тем более, такого, ведь он видел бывшего невольника не в этом почтенном заведении, и… не пациентом? – Эрел мысленно выдохнул: нет. В том и дело, что по стойкому ощущению, именно врачом Гейдрих лично для него всегда был и в Доме; тем, кто помогает сохранить жизнь и облегчает страдания, независимо от способа, каким это было сделано.
И черной неблагодарностью было бы не открыть глаза, как бы они ни слипались, когда Харт наклонился над ним, суя блокнотный листочек под подушку. Еле заметный кивок – ответ на предложение: «я приду, доктор, приду и официально, потому что доверяю, потому что хочу», а мимолетная улыбка – естественное продолжение теплого толчка в сердце: да, будет болеть, мы оба это знаем. Спасибо за понимание и за то, что мне не нужно играть в героя, а Вам – фальшиво ободрять, мол, еще немножко – и все, как рукой. Проблема не исчезнет, но с ней можно бороться, и как здорово, что вдвоем.
Да, лампы… – почти уже неразборчивый шепот. – Да, здесь хорошо… Я отдохну.
Про то ли он, что пансион и впрямь располагает к тому, чтобы набраться сил, или просто подтверждая, что сон насквозь пропитал его теплым клубничным сиропом, утягивая в ласковую тьму и смыкаясь над лицом – пациент Доусон уже и сам не понимал. Но снова соглашался с Гейдрихом, как все это утро. Он кончился как Эрел, и начался как пастила под последнюю, уже не понятую, да и не услышанную толком реплику психотерапевта. Пастила Сказочнику и чудилась – под ладонями, ягодицами, икрами и пятками, пористо-вспененно-упругая, укрывающая тонким розоватым лепестком одеяла и окутывающая волной сладкого запаха, от которого сам шотландец оплывал и таял…

Отредактировано Эрел Доусон (29-07-2017 03:08:06)

+2

29

Обещание доктора Харта сбылось ровно наполовину: проснулся Эрел действительно бодрым и в хорошем настроении, (совершенно неважно при этом, что в темноте, подсвеченной лишь фонарным отсветом из окна), но сны шотландцу не снились, или, быть может, не запомнились совершенно, если и были. Вернее, и само своеобразное свидание с врачом, за которое, в принципе, должно было быть стыдно, подёрнулось некоей дымкой нереальности, и воспринималось как раз, как эротическое сновидение. А потому и отношение к нему с Доусоном вместе проснулось такое… легкомысленно-фаталистическое – ну приснилось и приснилось, что ж теперь; человек не отвечает за свои сны… наверное. Вот сашины звонки из лондонского, а потом и московского аэропорта – те, да, те были куда более реальными, хотя бог только знает, с каким трудом Эрел выдирался из тьмы сонной, чтобы что-то говорить и улыбаться, не открывая глаз. А потом, вслепую нажимая кнопку отбоя – снова как в чёрный омут, и спать без задних ног. Было бы уж совсем сказкой, невероятной даже для Сказочника с многолетним стажем, если бы «задние ноги» во сне нашлись бы, и понесли бы его… да хотя бы протянулись сами под одеялом. Не-а, ни фига, по пробуждении у нас завсегда суровая реальность, и потому они только болели, но качественно так, прямо Русалочка бы посочувствовала и присвистнула бы с пониманием…
А вообще умеют русалочки свистеть?.. – мистер Доусон, каким-то чудом всё-таки оказавшийся на боку (видимо, как упал после московского звонка в постель, так и…) в третий раз протянул руку (руку-руку, не ноги!) к сотовому, и, опять же, чудом и на этот раз не уронил с тумбочки настольную лампу – видимо, уже наработалась некая координация движений, правильная для этого места. – Привыкаю, – мимолётно улыбнулся Эрел и присвистнул сам: белые цифры на мягко засветившемся экранчике показывали 22.06, а во фрейме появился значок-конвертик. Открыв смс-ку, парень ошалело хлопнул ресницами – номер незнакомый, а текст… что значит «Проснись. Иди за белым кроликом»? Бред какой-то…. или администрация здешняя развлекается?..
Однако, поспал он знатно! Понятно, почему так зверски хочется есть – утренняя овсянка давным-давно перегорела стремительным пламенем подожженной соломы.
Вот тебе и быстрые углеводы… – мобильник снова со слабым стуком лёг на место, у подставки лампы, литератор крепко потёр ладонью лицо, сладко зевнул, перевалился на спину, заложил ладони за затылок и всласть потянулся. – Нет. Хочется не есть, а жрать! – понял он, одновременно ловя справа, на краю поля зрения некое …шевеление.
Возле зеркала по полу плавными толчками двигался… двигалось нечто похожее на пуховую рукавицу, но ...с ушами?.. – большего он в сумраке ночном рассмотреть не мог, а пока тянулся к выключателю лампы, уронив-таки телефон, это пуховое странное куда-то подевалось – то ли заползло под кровать, то ли унеслось сквозняком из балконной двери.
Тьфу ты. Привиделось, что ли? – Он быстро приподнялся на локтях, быстрее, чем от себя ожидал, осторожно перевесился с кровати, но далеко заглянуть не получилось, а сильнее свешиваться Эрел не решился – ещё свалиться не хватало. 
Да никого там нет, что за ерунда, какие варежки, какие уши… пожевать вот надо, это точно, а то до утра терпеть – живот подведёт… во всех смыслах. – Доусон развернулся, и замер, удивлённо взирая на дюжего негра в кожаной куртке и тёмных очках, стоявшего слева, у двери в ванную.
Доброго дн… вечера, – воспитанность ценится в маленьких шотландских городках сильнее всего. – Вам что-то нужно, мистер… – вопросительная интонация последнего слова явственно показывала, что незнакомцу не мешало бы назваться.
Смутное ощущение, что этого бритого шоколадного здоровяка он где-то видел, вспыхнуло озарением – столь же соломенно-быстрым, одновременно с тем, как с памятно обрисованных губ того упало:
Морфеус. Я искал тебя.
...Ты избранный, Нео… – в ответ полумашинально пробормотал изрядно офигевший Эрел. Кто бы мог подумать, что кое-какие диалоги из «Матрицы» он помнит наизусть… особенно конкретно этот диалог, практически из самого начала фильма, когда мистеру Андерсону позвонили в его офисную клетушку, через несколько слов и секунд вынуждая нырнуть почти под стол, а потом драматично выйти в окно. То, что лично Морфеус (а поди его не узнай!) заявится к ни в чём не повинному шотландскому фантасту, тоже смело можно было относить в разряд неожиданностей. Что называется, «почувствуй себя Нео». – Теперь, полагаю, мне ждать визита агента Смита с подручными? Раз уж в окно и по пожарной лестнице мне однозначно не вылезти?
И, кстати, сам Морфеус тогда куда смоется? В ванную? Или в туалет? И там смоется через унитаз, угу. – Нелепость ситуации прямо-таки взывала к чувству юмора, которое со сна еще не очень очухалось.

Отредактировано Эрел Доусон (26-10-2017 17:48:04)

0


Вы здесь » Приют странника » Великобритания. Англия, Шотландия, Уэльс » Шотландия, г. Нэрн, пансион «Зелёный дол». Комната Эрела Доусона