Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Но семена рассвета в наших ночах вызревают


Но семена рассвета в наших ночах вызревают

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Время действия: 2010 г., 21 декабря.
Место действия: ФИО, планета Сетх, Аматон, домен Змей. 
Действующие лица: Ольгрейн Амат, Феах Амат.

+1

2

Покои второго консорта

http://s7.uploads.ru/joUeE.jpg
http://s8.uploads.ru/wngRP.jpg
http://sa.uploads.ru/xTC5z.jpg
http://s5.uploads.ru/vcRbI.jpg
http://s4.uploads.ru/nySpc.jpg

Я открыл бы дверь, да заклятье крепко,
Разомкнул оковы, да ключ потерян.
Ты же загоняешь в белую клетку,
Ты же во мне запер дикого зверя...
Вьюга завывает зловещим смехом,
Лунный свет на скалах дождем искрится,
Выпусти меня! – повторяет эхо,
Дикая Охота по следу мчится!
Я – твое безумие, твое наважденье,
По равнине в ночь, задыхаясь от бега,
Дикая Охота по следу тенью,
Сердца стук рассыпался горстью снега...

Сколько раз среди бессчетных проклятий последних восьмидесяти часов Ольгрейн возблагодарил Совооких предков за то, что их боевитая лэри в очередной раз улетела в какие-то несусветные дали «по делам Империи»! Женщины не только имеют право на… что угодно в отношении мужей, но еще и проницательны не в меру, и леди Аноис Амат – не исключение, вопреки предубеждению против воительниц, которые скорее чужую голову снесут, чем свою включат. Будь она дома, второй лорд-консорт еще дня три назад точно был бы разоблачен (и если бы буквально, с понятной и взаимно приятной целью), или попросту сорвался бы, а уж сегодня… Самая долгая ночь года выдалась совершенно бесконечной и кошмарной во всех смыслах, утро – беспросветным из-за липнущего к оконным стеклам густого тумана; вспарывающий низкие тучи кровлей Аматон окутывался им едва ли не до половины, день глухо затемнил густой снегопад после полудня, а мглистый вечер даже для даты зимнего солнцестояния (хотя где оно, то солнце?.. уж точно не стоит, лежит в глубоком обмороке, в облачной постели) наступил необычайно рано, и тянулся, тянулся, тянулся…
Нет, нельзя сказать, будто время эдак застывало на лету, совсем как подхваченный и закрученный слабым ветром снег, от того, что младший лорд Амат скучал. О, если бы. Его «сейчас» тоже вот уже третий день закручивало все туже метельной спиралью событий – только видел их он один, и метель была донельзя кровава. Правду говорят, что в это время года в сумасшествии своей слишком желанной вольницы особенно сильны и свирепствуют существа из-за Алмазных Мостов – тьма же их возьми обратно, и поскорее!
Тьма, перед которой бессилен даже Сова.
Особенно Сова.
Сегодня свое отчаяние и чужое-уже-свое безумие захлестывали разум настолько, что все прежние фобии и страхи расползлись по углам покоев и затаились испуганно – урожденный Эйо не опускал плотных штор, стоял у самого стекла, никакая знобящая обычно «аквариумность» спальни, к которой он привыкал эти месяцы медленно и трудно, не охлаждала жара – ни ладоней, ни лба теперь. Ох, не-е-ет… нельзя закрывать глаза, лучше смотреть в почти подводную темноту, мельтешащую серебристыми взблесками снежных хлопьев… словно мелкими танцующими рыбками.           
Да что же ты хочешь от меня, тварь? – очередной кошмар наяву до неприличия легко застил буран-ретроспекцию, и, отступив вбок от окна, Ольгрейн сполз спиной по стене, уронил руки в колени, низко опустил голову. – Что ты хочешь? – вопрос-выдох, в общем, был риторическим, ответ на него заставил бывшего совиного лорда вылететь полчаса назад из ванной и замкнуть дверь в гостиную – там идиот-декоратор вывесил часть коллекции холодного оружия дома Амат. Ответ, стоило вскинуть взгляд на, считай, и не слышные шаги, резанул внезапной, ненастоящей, но до ледяного ужаса реальной белизной стены позади показавшегося в дверях Ворона.
Право, Лейт спрашивал не у него, хотя, по правде-то, именно у него и спрашивать стоило. На притворство, пусть оно и привычнее дыхания, больше не было сил.

Отредактировано Ольгрейн Эйо (24-12-2017 04:29:13)

+3

3

Что ж тебе не спится, гордая птица? Что тревожит тебя по ночам?
Удушающий мир твоей тюрьмы остался в прошлом – что ж ты никак не расправишь крылья?
Если бы Фиах был не собой – он бы воспользовался. Это висит в воздухе. Им пахнет – стоит только войти в дом. Это звенит из-за каждого поворота – стоит только коснуться реальности ресницами, пробуждаясь.
Аноис нет дома. И в этом есть свое счастье – пусть она не видит так, как видит ее Белый ворон, но не глупа и не наивна. Ее покой тоже был бы разрушен.
А это уже почти дело мужчин. Дело, которое им стоит разрешить без их воительницы. И, может быть, нарушить еще одну маленькую сетхианскую сказку – о вечной вражде. Им незачем.
«Мне незачем», – с этой мыслью Амат откладывает книгу прочь, почувствовав особенно сильное колебание в тонких нитях. Тех самых нитях, что он так старательно протягивал между собой и дорогими себе людьми. Нитях той самой эмпатии, что не доведет его до добра примерно никогда. И что нуждается в развитии – эту мысль он увез с собой с Атолла.
С места-ошейника и места-клейма. С места, куда никогда не желал бы вернуться, ведь принесенная им боль еще несколько дней впивалась в кожу.
Говорят, белые не способны на воинские быстрые действия. Это не так. Они просто делают это иначе. Например, пересекая разделяющую две спальни супругов Аноис лестницу не ступеньками, а прыжком вниз, Ворон почти похож на черного. На тех, кто учил его в юности, и ту, с которой соединил свою судьбу. И, тронув кончиками пальцев пол – выпрямляясь, он снова сливается с привычным для птицы его полета образом. Спокойными, плавными движениями бойца словами, а не делом. Даже и не подумаешь, что он в отсутствие супруги держит руку на пульсе всего кланового СБ так прочно, что ни одна Змея не рискует попадаться Ворону на глаза. Впрочем, там еще подыгрывает репутация жены, но какой же ты белый, если используешь не всякое доступное оружие?
Дверь поддается легко. «Хоть не заперся, и то – спасибо».
Ворон останавливается, оставляя Сове личное пространство. Не вторгаясь, но проникая в чужую обитель. И не посылает ему видения, как поступил бы с супругой – ни к чему тревожить и без того взволнованное сознание.
И все же что-то подсказывает Фиаху, что он упустил. Не поймал то, что превращает эти дни в сумятицу и водоворот из сомнений.
За «тварь» спасибо, конечно, – Ворон догадался, что это было не ему. Слишком заранее это прозвучало – он лишь коснулся тогда двери, но не уязвить – не мог. – Но право, ma êistir, принято говорить «доброе утро». Так вот, доброе утро, и не стоит встречать его таким… возбуждением. Всего лишь хотел предложить вам чашечку чего-нибудь крепче воды и разговор.
«А поговорить нам, совенок, очень надо». – И Фиах оставляет в тоне своего голоса жесткие нотки.

+4

4

Снова снег. Звезда убила
Свет своей горящей плоти,
Стала пеплом. В пепле всё!

Белизна пригасла, силуэт Ворона перестал быть вертикальной, плывущей на ее фоне, размытой по краям неопределенностью, но Ольгрейн продолжал щуриться – противоестественно для совы.
Не мог сфокусировать взгляд? Не мог сделать осмысленным?
Не мог перестать видеть на фоне стены и старшего консорта то, чего нет – медленные, кровавые, с кружевной-пузычатой окантовкой и пепельные-невесомые хлопья в иссиня-снежной белизне над чьим-то постаментом-ложем, над лаконичным мраморным параллелепипедом, таким же белым.
Утро?.. – прищур пропал, желтые глаза мигнули, ожили смутноватой пока мыслью.
Стемнело же давно… но для сов утро, да, начало периода активности. Что это – издевка? Еще одна, по мелочи, одна из сладких вишенок на торте? Или снова попытка подладиться – я, мол, понимаю твое мироощущение, изменить которое так и не получилось, и, вернее всего, не получится, хоть сто лет среди дневных существ в домене живи, не то что три жалких месяца. Но зачем?.. Ему и так был подарено все доверие, на которое я способен, максимальное для дуэнде. Теперь-то зачем? Или мы продолжаем играть в покровителя и опекаемого?..
Ma êistir. Как будто эта звезда еще не сожглась в тот самый пепел.
Да, утро. – Кисти рук, расслабленные, словно забытые, не шелохнулись. Тело младшего в семье лорда сейчас вообще можно считать забытым им самим, как нечто неважное – слишком много ресурса внимания сжирает другое, то, что нельзя ни потрогать, ни учуять, ни увидеть. Никому, кроме…
Ты же тоже это видишь, да, Ворон? Видишь, не можешь не видеть того, что навязал мне. Такое всегда видят трое – тот, кто заказывал, тот, кто привязывал, и тот, для кого все это предназначено, – крупные золотистые глаза все-таки, будто неохотно, оживали, новый лорд Амат включался в эту реальность, тоже проступал в ней. – Поэтому ты и не реагируешь, хотя я не сдерживаю уже щитов, не могу уже совсем закапсулировать этот ужас, хотя от меня разит страхом и тоской с порога, никакое шестиразовое мытье уже не помогает, даже я сам чую эту вонь, и не могу ее регулировать.
И пожалуйста, – сперва пальцы дрогнули, потом плечи, потом начали разгибаться колени – совиный лорд теперь скользил вверх, влипая лопатками в стену, так же плавно, как съезжал по ней. Не отрывая взгляда, в котором уже кончился буран и снег вперемешку с пеплом и кровавой пеной покрыл все пестрядинным саваном в ледяном свете его дня. – Разговор, да. Превосходно. Мы, конечно, проведем его, как положено. – Сарказм – последнее прибежище гордости, последний бессильный протест. – Чашечку чего-то крепче воды приказать принести сюда? – Оли уже стоял и сделал первый шаг, на удивление твердый. – Или мне пожаловать в Ваши покои, мой лэрд?
…и уже из них отправиться в Сопорис, как я понимаю. Хотелось бы мне знать, какое объяснение ты придумаешь для лэри – в возбуждении (какое милое определение, браво, белый!) пытался убить тебя? Или себя? Или тебя, себя, ее и всех?

Отредактировано Ольгрейн Эйо (06-02-2018 19:21:42)

+2

5

Стоило только взглянуть в глаза – окатило. Первые мгновения казалось, что не хватит сил вынырнуть, совладать с чужим наваждением. А нет. Все еще сильнее, чем привык о себе думать. Чем привык заставлять других о себе думать.
Ворон поводит плечами, стряхивая с себя чужое безумие. Ему и со своим-то совладать выходит не всегда так гладко, а уж с чужим – обволакивающим и липким – лучше бы и не связываться.
Не возьми Аноис мужем этого конкретного Совенка – Фиах и не связался бы. Сторонился бы как и прежде всего, что ему не на пользу. Но теперь просто нельзя было быть безразличным. Она доверила ему заботы о том, что происходит в клане, и подвести ее – нет уж. Последнее, чему случится Моргвен мог бы позволить.
И все же это ложь.
К Сове он пришел не из-за Аноис. Из-за себя.
Отнюдь не соседским безумием всполошенный – ну эмпат, ну ушел бы жить на другой конец дома. Ну, в конце-то концов, нашел бы, чем укрыться!
Состояние Совы не устраивало старшего супруга самим своим фактом. Ольгрейн истинно был им нужен отнюдь не обязательно разумным, но в другую игру согласился играть Ворон. А значит, и улыбка его была во всей возможности искренней.
Опекаемая птица страдает и бьется о прутья не клети золоченной, а  – что может быть сложнее для иной, гордой и занятой своими, Вороньими делами? И все же не допускать хаоса там, где тебе дом – первостепенно. Подстроится под чужой комфорт – бездумный рефлекс Белого. Основы для ребенка: угоди собеседнику, попади в его ритм, и будет куда проще получить свое.
Окинув Совенка внимательным взглядом, Ворон чуть недовольно покачал головой. Все то, что заставило его сюда прийти – налицо. И исцеление этому не столь же очевидно, как дорога к лекарю.
Опасность общения с хищными птицами: остаться на его территории – значит вторгаться в личное пространство и без того растревоженного донельзя существа. Позвать к себе – лишить последней защиты: собственных стен.
Останемся здесь, или?.. Мой лорд, прошу вас – оставьте эту напыщенность и решите что-нибудь сами, – Ворон чуть развел руками. Нужно три вдоха – на ровные, спокойные шаги, чтобы не позволить тому, что бьется в голове, овладеть собой. И оказаться близко. Испугается или нет?
Где вам будет комфортнее говорить о не самых приятных темах?

+3

6

Мы танцуем
при свете костров
свой воинственный танец,
а вокруг –
ни колодцев, ни хижин,
ни девичьих глаз.
Только черные кедры
стоят,
приосанясь,
и смотрят на нас.

Что значит «решите что-нибудь сами»? Что значит «оставьте напыщенность»? – темные брови Совы сошлись досадливо, рисуя две тонкие вертикальные морщинки на лбу, правую длиннее левой: в кои-то веки он не скрыл истинных чувств. Наверное, это стало необычным для Ворона – такая нотка вызова в тоне младшего консорта. Может быть, это было непривычно для самого Лейта, повадка белых – всегда подстраиваться под собеседника – въедается в манеры намертво. Но сейчас… что бывшему лорду Эйо, в конце концов, терять-то уже, ради чего притворяться? – Я всего лишь пытаюсь быть вежливым и спрашиваю мнение гостя. Напыщенность и этикет – вещи разные, Вам ли не знать, мой лэрд?
Жестко, жестко, едко внезапно, как взрослый, как фактически старший, пусть и на гулькин нос, младшему и забывшемуся. Ольгрейн не шелохнулся, но и не шагнул навстречу – только смотрел прямо и чуть исподлобья своими почти желтыми глазищами, тяжело так смотрел, хоть и не щурясь больше, а все равно пристально. Будто пытался разглядеть в синих глазах Фиаха то самое, что полупрозрачной наложенной на реальность картинкой и сейчас видел сам.
Мне все равно, – легкая досада тоже миновала, как тень облака на снегу, оставляя в тоне холодную равнодушную усталость, которую тоже не имело больше смысла скрывать. Лейт знал, что скоро закончится… а умирать надо достойно, сейчас он вдруг понял, что и к этому готов, не торопя смерть, но и не убегая от нее, не прячась по углам. – Неприятные темы останутся неприятными везде, независимо от места их обсуждения.
Лейт кивнул слегка Моргвену – все-таки неистребима привычка белых зеркалить собеседника, а вот откровенность… наверняка ведь последняя откровенность в жизни, которой так немного осталось – удивительна и непривычна.
Какое… освобождение, предки!.. – даже голову повело головокружением, словно после душной каморки вдохнул чистейшего горного воздуха, морозного, искрящегося солнцем. – Искренность… так вот почему она так называется. – Взгляд бывшего сына рода Эйо стал мягче, в нем даже появилась… нет, не насмешка, и если усмешка – то смущенная, а вообще больше всего этому выражению глаз подходило определение «тихая улыбка». И тон смягчился:
Мне действительно все равно, где говорить, мой лэрд. От себя не убежишь, не укроешься. И от него тоже, – Оли снова кивнул, но слегка в сторону, указывая на четко проявившуюся рядом фигуру в темно-синем камзоле старинного кроя, с развевающимися по неощутимому ветру бело-сизыми прядями, так похожими на дым, не сомневаясь, что старший консорт видит его так же ясно, как самого Сову. – Но если возможно, если выбор все же за мной – останемся здесь.
«У Вас в покоях слишком много окон» – такова была даже сейчас, когда он чуть ли не впервые в жизни был абсолютно честен и открыт, настоящая и единственная причина, которой он мог бы объяснить нежелание покинуть свои комнаты. Ну а что еще? Своя, защищающая территория? – так это же всего лишь иллюзия, он слишком недолго жил здесь, чтобы освоиться хоть сколько-то, этот огромный дом был еще одинаково чужим – на любом этаже, в любом крыле, в каждой из комнат, кому бы она формально ни принадлежала. Соображения безопасности? Ради всего святого, это даже не смешно! Если уж самого Ворона, знающего свои помещения и каждую в них вещицу лучше собственной ладони, десятки лет травили – что ему мешает подлить яд, подсыпать, просто коснуться рукой младшего консорта – в его же «строго охраняемых комнатах под неусыпным наблюдением СБ клана»? Ольгрейну просто хотелось умереть дома, неважно, что это очередная иллюзия.
Говорят, перед смертью не надышишься. И свободой полной откровенности и бесстрашия невозможно дышать долго – само естество отказывает: как от того же слишком богатого кислородом воздуха заснеженных предгорий, где он провел пять счастливых дней после женитьбы, еще веря в то, что он для кого-то «ma êistir», опять до тошноты закружилась голова, будто он уже изрядно захмелел. Бывший лорд Эйо на мгновение пожалел, что встал, сидеть, опираясь спиной о стену, было проще. 
Что крепче чая мы будем пить, мне тоже не спрашивать и решить самому? – слегка утомленно улыбнувшись, Оли отвел от горла норовившую его захлестнуть белоснежную, медленно плывущую в воздухе прядь с золотой рыбкой, юрким челноком выписывающей восьмерки вокруг этой гибкой, почти плоской ленты из волос. – Или этот выбор все-таки представить гостю, то есть Вам?

Отредактировано Ольгрейн Эйо (12-03-2018 13:31:58)

+2

7

Вы пытаетесь упрекнуть меня? У вас могло бы получится, но, пожалуй, стоило бы в таком случае чуть более остро наточить голос, чуть более твердо встать на ноги, и, пожалуй, иметь на это чуть больше причин. – Ворон пожимает плечами так безразлично, словно и вовсе не заметил ничего. Так – сдернул паутинку попавшую на лицо. Даже жест такой же легкий – кончиками пальцев по лбу и сбросить.
Ощущение чужой открытости – опасное и едкое. Обман? Попытка поймать в ловушку? Дескать, смотри: я открыт перед тобой сейчас – подойди ближе. Подойди – и мои зубы сомкнуться на твоих пальцах. Подойди – и одним верным рывком я разорву тебе шею. Так, мой лорд, вы изволите играть? Но достаточно ли вы опытны в таких играх? Мните себя явно старшим – что ж. Пусть годы будут иллюзорным подспорьем силы. Сейчас… Сейчас мне ничего не нужно от вас. Кроме, пожалуй, унять это бушующее ощущение. Эту сворачивающуюся внутри не-свою тошноту.
От него? – Фиах чуть приподнимает края губ, пряча опасное напряжение в доброй усмешке. Это ведь куда проще – высмеять собеседника. Переспросить так, словно он ребенок, учудивший глупость, чем правда поверить. Или… заставить подумать так.
Взгляд Ворона не меняет точки. Дыхание остается прежним. Но где-то за насмешливой легкостью спряталось жесткое напряжение. Он пытается найти. Что-то, что их совушка мог охарактеризовать как «от него не укроешься».
Совы странные – но разве Вороны нет? И как привык верить своему чувству будущего, Фиах считает верным доверять и совиным… пусть будет «заскокам».
Шаг навстречу. Ворон не позволяет себе дернуться, не позволяет себе посмотреть туда, куда Сова кивнул. Построить стену из отчуждения и игнорирования, спрятать ее за маской насмешки, за тенью обвинения в сумасшествии.
Видит ли Сова сейчас то, что есть правда? Способен ли разобрать? Ответ приходит сам. Не должен. Настолько же, насколько не должен тот, кто бы не был этим «им». Они слишком мало с лордом Эйо проводили времени вместе. Слишком мало знают друг друга. Пока.
«Все еще – мы это исправим, да?»
Еще несколько шагов. Уже не таких ритуальных. Словно Ворона привлекло что-то рядом с его лордом. Вот – кажется, именно эта неровность на полу. Ну что взять от дуэнде, посвятившего свою жизнь заботам службы безопасности клана? Белый, черный, а одинаково параноик.
Или нет?
Ворон присаживается на корточки. Касается пола. За мгновения, когда его лицо не видно, он успевает пересобрать маску и заодно – план действий. Чтобы подняться, держа в руках веточку… ту, что на полу не было. Так – завалялась в кармане, и вовремя – в рукаве. Подняться и встать между Совой и тем местом, что он обозначал занятым «Им». Встать, глядя в самые глаза.
Ma êistir, вы заставляете меня волноваться. – Он произносит одними губами, поднимая руку и убирая веточку куда-то в волосы Совы долгим, осторожным движением.
«Ну же. Ты же знаешь, что тебе нужно, да? Дай мне понять».
Пожалуй, я поверю вашему вкусу, – «Потому что мне слишком нужно дать тебе поле для намеков сейчас. За нами же следят, да?».

+3

8

Зачем тебе пить эту чашу до дна?
Два озера боли на бледном лице,
А звёзды – как камни в железном венце,
И память не смоет морская волна...

Для настоящей едкости упреков и повод слишком ничтожен, и голос слаб, и колени – Ворон прав, кругом прав. Да он же видел, только что ощущал Сову беззащитным прямо-таки по-младенчески. Безупречен, Фиах во всем безупречен, и пахнет всего лишь легким беспокойством, и в ауре – встревоженность незначительная вкупе с недоумением, доброжелательность, забота.
Айе, мой лэрд, браво, Вы великолепны. И щиты безукоризненны, как всегда: молочно-белая, словно сам Сопорис, искажающе-отражающая, бликующая эмаль, идеально гладкая, нигде не малейшего скола, шва, трещинки, тараном не пробьешь. Не сравнить со стеклом Ольгрейна, припыленным светло-серым бархатистым налетом: ударь посильнее – и разлетится на тысячи осколков, которые не собрать, не склеить, да не удержать попросту на расстоянии от себя, вонзятся лезвиями, вместо того, чтоб защитить, изранят. Какой тогда смысл таскать на себе обузу? Не до декоративности сейчас, ну их. Для Паутинного они все равно абсолютно проницаемы, а от Ворона уже нечего скрывать, поздно.
Ставшие видимыми доспехи ольгрейнова телепатического кокона осыпаются серым, тающим прямо в воздухе порошком, оставляя все тот же грозовой, пронзительно свежий запах, пока Фиах пересекает комнату, которая кажется очень большой, потому что почти пуста и проста до аскетизма, то ли по-солдатски, то ли по-монашески. Лорд второй консорт здесь только спит, опасаясь оставаться в одиночестве, вернее – один на один со своим одушевленным кошмаром.
За руку у своего лица, ту, что вправляла в волосы веточку, Лейт Ворона не схватил – взял, спокойно, нарочито замедленно, ни в коем случае не форсируя движение и совсем некрепко, кончиками пальцев. Это почти ласка в ответ на такой же интимный жест. Слегка царапает ухо, но цепляется именно потому хорошо сухой прутик, который невесть как на чистейшем, вылизанном полу спальни младшего консорта оказался. Впрочем… может, он тоже ненастоящий?.. Что тут действительно существует, а что искусно наведенный морок, одни предки знают. Пожалуй, несомненно реальны сейчас только сам Ольгрейн, Фиах …и Мтандао. 
Это что, погребальный обычай Воронов? Или Змей? – вопрос Оли тоже тих и доверителен. – Забавно наблюдать его, еще будучи живым. Однако это же ненадолго, верно? – золотистые глаза заглядывают в синие пытливо, но без напряжения, с усталой, и такой же теплой насмешкой, какая слышна была в тоне первого консорта. – О чем же Вам волноваться, ma êistir, разве все не идет по плану?
Этот выстроенный на незыблемых и несомненных предпосылках – репутации Сов вообще и всем известном, документально заверенном сумасшествии Совы этого, конкретного, план прост и надежен, как индивидуально настроенный яд тетушки Ирдес. Потому что… поди знай, что там в больной-нецелой голове перемкнуло, если бедолага однажды шагнул из вот этого окна, например, за которым хищно пляшет сейчас снегопад, бросая снег в стекла, или напал с пра-прадедовским мечом на жену, или перерезал вены, застывая в темно-красном киселе теплой ванны, или просто траванулся слишком горьким травяным отваром, блуждая во Тьме и потеряв в ней, коварной и манящей, путеводно сияющее алмазное крошево под ногами, а потом и себя самого. Что с них, вечно одурманенных Сов, взять? Как бороться с тем, что Тьма для них самих от природы настолько притягательна, что противиться ее властному призыву невозможно? Затеряться в ней – обычный финал для Детей Лунной Ночи.
Если я попрошу о возможности убить себя самому, Вы позволите? – совершенно светский вопрос… ну или чисто научный интерес, еще и смягченный дружелюбием – воспитанники Соколов неисправимо любознательны. – Или обязателен все же именно несчастный случай?
В который, конечно, мало кто поверит, но вдруг «парень из Золотой Сотни» придумает нечто такое, что убедит даже вероломнейшую и коварнейшую дуэндийскую знать? Уже придумал? Оли верил в Фиаха, тот мог.   
И ведь даже не спросишь «почему-зачем» – леди до сих пор не беременна, отрава Сафиэ из организма старшего лорда Амат давно вывелась, его фертильность восстановлена, иметь общее потомство им больше ничего не мешает, а второй брачный партнер, взятый исключительно для продолжения рода, более не нужен. Развод Аноис не даст, с ее-то развесистой паранойей, чтоб не унес пусть даже трижды безумец на сторону страшных семейных тайн, значит, дальше все пословично-очевидно: лишний муж объелся груш. Обычное же дело на Сетхе, все леди делают это – своими или почти-своими руками.
Что бы мы ни пили этим вечером, закусывать, я полагаю, будем грушами? – еще одна ласковая, доброжелательная, понимающая усмешка.
Непринужденное скольжение по пунктиру культурного кода, обиняки, намеки, аллюзии – обычное оружие белых, точно упущенное несказанное, высокоточно подобранное произнесенное. Взаимно обходящие шаги обок, плие разной, но всегда отмеренной глубины, неисчислимый спектр поклонов, улыбок, взглядов – их церемонно-многозначительные менуэты, где прикосновение к руке такое вот, лишь обозначенное и длится пару мгновений. Но и дотанцевать надо красиво, не правда ли, мой лэрд? – пальцы Совы наконец соскальзывают с тыльной стороны изящной кисти Фиаха, рука нужна для приглашающего жеста в сторону двух невзрачных деревянных стульев у стола.
Дом, нам вина на двоих, – суховатый тон приказа искину смягчается в конце улыбкой: – и корзинку спелых груш. Ирония в том, что я всегда их любил, – это Лейт говорит уже Ворону, и…
…спотыкаясь на шаге вслед, осекается на полуслове: от прикосновения вновь прянувшего между ними призрака к той самой веточке, она начинает расти, металлизируясь, округло загибаясь, охватывая затылок. Острейшие шипы на ней пробивают кожу, кости черепа, впиваются в мозг. Щитов нет, а визуализация Сов непроизвольна и отменна – в отросших темно-русых прядях отлично виден эдакий издевательский венец от виска до виска, с мохнатыми, режуще-белыми, сыплющими искрами электроразрядами из отростков на месте древесных почек.
Больно так, что не крикнуть, не вздохнуть даже, ноги подламываются, а единственная опора сейчас – плечо врага, за которое Оли схватился, падая на колени. Его взгляд снизу обнулен, пуст, это взгляд в себя без понимания себя. Полусумрак комнаты наполнен рваными вспышками электросварки и слышным теперь обоим хохотом Паука – его последняя шутка не только результативна, но и эстетична.

Отредактировано Ольгрейн Эйо (18-05-2018 16:32:28)

+2

9

Пробежало что-то почти холодное. Где-то между ребер. Обманчивый морок предчувствия, или отголосок дыма и запаха табака? Фиах старается собраться. Предельно четко вырезать из ткани бытия «здесь и сейчас», оборвав восприятие того, что «потом». Всей этой цепи еще не случившихся событий, что так плотно сплелись с теми, которых никогда не будет. Лживая воронья прозорливость. Помогла ли она ему с Тайме? Нет. Впрочем, там, наверное, ничто бы не помогло – Волк всегда подходит с подветренной стороны. Волк, знающий все вороньи повадки.
Только вот мальчику куда меньше, чем Сове, он нужен. Здесь и сейчас.
Погребальный обычай? – Ворон позволяет удивлению проступить на лице. И не перехватывает руку Совы, хотя и тянет. Венки-венки, пульс… Вот оно помогло бы понять быстрее.
Боишься? Нет. Смирился с чем-то отчаянно опасным. Чем-то, чей призрачный запах заставляет тревожиться вороньи перья. Чей леденящий всполох едва-едва читается краем сознания.
Собрать осколки слов и намеков в слова. Нужно несколько секунд между вдохом и выдохом на то, чтобы кусочки идеально подобрались друг к другу.
«Итак, мой лорд, вы полагаете, что вас пытаются убить. И более низко – вы полагаете меня убийцей?» – Ворон пытается представить, чем дал основание этому ходу мыслей. И почти сразу усмехается – ну конечно. А чем _не дал_? Тридцать лет они с Аноис вдвоем, спаянные причудливым союзом, подбирают ключи друг к другу, и вот – по принуждению главы клана и, считай, «чтобы не было более мерзкого варианта», они заводят себе Совенка. Конечно. Простая интрига – уничтожить его и сказать, что так и было. Они ведь даже серьезно прикидывали такую возможность – дескать, не сложилось. Но ведь передумали. Неужели до Сов доходит так медленно?
«Что ж, значит, убийство не физического рода, а вы довольно высоко и низко одновременно оцениваете мои навыки».
В этой ситуации остается только одно. Одно, самому себе запрещенное. Учи, изучай, но не чувствуй, так? А то могут и искоренить. Фиах редко позволяет себе это, и когда делает сознательно – всегда так мучительно тяжело. Едва ли не вскрывать собственную плоть – хотя, конечно, мысленно. И без тактильного контакта – только то, что позволят. Но Сова… Он слишком важен, чтобы не разыграть эту возможность. Здесь и сейчас рискнуть.
Эмпатия – отвратительная вещь. Ее неконтролируемые проявления стоят усталости, но хорошей возможности подстроиться. Самообмана: это у тебя навыки хорошо развиты. 
Ее контролируемая сторона – погружение в чужие ощущения. Режет. Почти. По. Живому. И к этому надо подготовиться.
_Ты_ – и Ворон подчеркивает это слово, сходя до ироничного клекота, – ma êistir, наивен и неосмотрителен. И, что хуже всего, слишком многое мнишь, не разобравшись в деталях. Если однажды тебе придется умереть, и ты каким-то чудом опередишь меня, то я найду способ твоему убийце преподать самую извращенную месть, какую только могут придумать Вороны. Поверь, мы не забыли древние свои убеждения в этих вопросах.
Полушипение-полуклекот. Нет, Фиах не взбешен, но показывает именно это. В его разуме происходит просчет, для которого самая удобная маска – сорванные эмоции и пустая агрессия. Ведь считается, будто бы тот, кто захвачен гневом, не знает, что делает. И специально – уводя тему в словах, чтобы выиграть себе еще пару мгновений.
«Высоко – я создал в ваших фантазиях что-то неразличимое и способное задеть Сову, да так, что не только окружающие не заметили, но и я сам могу разыграть неведенье. Низко – это методы слабых. Сводить с ума и убивать полубезумную сову? Вот еще».
На подготовку не хватает времени. Все, что происходит потом… о, только выработанная тренировками супруги реакция помогает Ворону.
Сделать шаг вперед и поймать Оли в объятия так, чтобы его падение не позволило ему оказаться на полу. Не дало удариться. Пальцы вплетаются в чужие волосы быстро, поддевая под морок обруча. Удивительно – но это больно, а ведь не должно. Чужое не должно так прорезать – всего лишь визуализация, а не истина. Та, которую стоит побороть не в своей голове. Впрочем, смотря кому не должно, да?
Чужой хохот в ушах громом. Не успел, значит? Долго копался и не смог разобраться достаточно быстро, да? Нет.
Ворон не умеет сдаваться.
Пальцы вспоминают сами. Мягкие касания за ушами, пробежавшись по затылку. Снять боль не на уровне ощущений – на уровне телесных фактов сейчас кажется внезапно верным решением, но, с другой стороны, и ощущение отдаваемое Сове – боль опадает водопадом к ногам, разливается лужами и уходит.
Ma êistir, – почти шепотом, но над самым ухом. Жаль, нет настоящих крыльев, чтобы укрыть, впрочем, кому это когда мешало? Укрывая Сову от всех, кроме себя, Фиах тихо и ласково зовет его то по имени, то своей звездой. – Слушай мой голос. Не уходи. Возвращайся ко мне. Возвращайся. Мы справимся, правда?
«Потому что без вас я не до конца понимаю, с чем нам надо справляться».

+4

10

Грозный-саркастичный вороний клекот ни впечатления не произвел, ни эффекта. На месте Ворона как себя вел бы сам Лейт? Разумеется, праведно гневался бы, стыдил заподозрившего, внушая, что все его догадки – лишь плод незрелого ума, выбравшего вариант самый смешной и неверный, повторял бы клятвы верности со всей убедительностью, на какую способен – классика же манипуляторов, эффективная классика, кто спорит, неизменно работающая… но не с таким же белым. Не с тем, кто знает приемы, пусть, может быть, и не столь опытен в их применении на практике. Правда, выразить все это словами или хотя бы потоком связных мыслей Ольгрейн не успел, просто потому что конец возмущенно-укоряющего спича прошел лишь фоновым шумом на фоне надвигающейся внутренней катастрофы. Ни слов, ни стука собственных колен об пол Оли не слышал, и удара ими не ощутил – несильную боль поглотила громадная, выдирающая рывками мозг вместе с кусками черепной скорлупы, всеохватная. Вот она была не просто долгой, вечной, кажется. Как полет к Морю душ. И так же как он, на самом деле, длилась не дольше минуты. Оли подавился криком от движения вороньих пальцев, поддевших и сбросивших кошмарную, наэлектризованную до треска «корону», и обмяк бескостно, повис на изящном, поджаром старшем консорте, на несколько мгновений провалившись все же в дымно-багровую тьму. Если бы не тихий, и ведь по-настоящему теплый голос, Лейт бы в ней и остался – уже сейчас. Но когда так ласково зовут вернуться… 
Он очнулся взмокшим, и не удивился, увидев сквозь сомкнутые веки лужи, уходящие, как в песок, в гладкость пола. Открыть глаза на самом деле, и то не сразу, помогли только бережные поглаживания – возле уха, у основания шеи…
Фи…ах, – последний слог имени – то ли стон-просьба-о-помощи, то ли глубокий выдох облегчения, а может, все это сразу. Поднять голову с плеча Ворона еще нет сил, но если уже можно дышать, надо сказать… пока дышать еще можно.   
Мой лэрд… не нужно. Пожалуйста. Вы имеете право, я все понимаю, только больше не нужно... – Ольгрейн сглотнул лишний глагол; просить дуэнде не лгать – все равно что просить рыбу не плавать. – Так умно, кроме Вас, никто бы все устроить не смог. Это хороший способ убийства, – полушепот был ровным, каким-то раздумчиво-отстраненным даже. – Чистый, пера не замарать, а по отношению к Сове еще и верный практически, уберечь если не жизнь, то рассудок шансов… не намного больше нуля. Идеально. Лорд все делает идеально.
Отголосок восхищения в последней фразе Фиаху даже не почудился, Ольгрейн действительно оценил мастерство и красоту задумки. Не Сове паразитирующего «соседа» тоже подсадить можно, но он останется невидимым и почти неощутимым, не сможет изводить иллюзиями, которые воспринимаются как собственная визуализация, от которой защиты-то нет. Однако так долго обнимать губителя не просто чересчур мелодраматично даже для  полуподневольного мастера тр-р-рагичных ролей, Тьма их забери, неприлично уже, недопустимо для гордости любого аристократа.
Лейт наконец отстранился, еще не убирая руки с рукава лэрда, но оседая на пятки, другой рукой провел по затылку, задевая прутик, выпавший наконец за шиворот и на пол, когда бывший совиный лорд передернулся в отвращении. Только сейчас мимика ожила, Оли поморщился слегка – еще пахло палеными волосами, его собственный телекинез сработал против него же. А сколько выгорело синапсов – миллион, два, десять?.. И никакой магии, чистейшая псионика в нагой своей сути – внутренняя реальность преобразует внешнюю, воздействия воображаемые, а повреждения от них настоящие, качественно исполненная иллюзия – такое же средство лишить жизни, как выстрел или нож: организм жертвы убивает себя сам. А уж сразу или постепенно-медленно – не так важно.
Оли поднял взгляд, но тот прилип не к лицу старшего консорта: отлично видимый на фоне светлой стены Мтандао, будто в детской игре, с размаха рук, распахнутого, кажется, для объятий, сводил вместе указательные пальцы. Когда примерно дюйм остался между кончиками, в зазоре вспухло свечение – режущее зрение, раскаленно-белое, колючее, живое, плюющееся искрами, как бенгальский огонь. Зрачки совиного лорда расширились.   
Цицимине, – зачарованно выцедилось с его губ колкое, злое слово. – Цицимине…
Умница-Фиах не мог не знать, что оно означает – так далийцы называют не пожелавших остаться в покое и свете изначального лона, зловещие неряшливые хризантемы изломанных,
изуродованных, перепутанных в колтуны лучей, конвульсивно танцующие косматые звезды смерти, мучители с-той-стороны-тьмы, терзающие тех несчастных, чей путь к Океану душ не стал легким и естественным, текучим и плавным вознесением испарившихся чистых струй. Непрошенное и неопровержимое доказательство изначального родства изначально же враждующих рас – архетипы-то общие, и как раз такой огнисто-белый паук дрожал, пританцовывал и алчно сучил бесчисленными лапками там, где когда-то могло все-таки быть сердце, озаряя призрачное лицо Мтандао ва Буибуи. О, что такое эти демоны, вышедшие из моря, одержимые неуемной похотью, способные на любое преступление, младший консорт леди Аноис знал теперь в полной мере. Видел своими глазами, испытал на собственной шкуре.
Я благодарен Вам, мой лэрд, – смотреть ему чуть выше переносицы, как учили когда-то. – Мы оба знаем, что это Ваше решение сыграло решающую роль в моем возвращении на Сетх. Поэтому, – а вот теперь уставиться в бликующие зрачки, – я обещаю бороться до смертного часа не с тобой, а с ним.
Оли умолк, кивнув на что-то выше и дальше плеча Ворона. Судя по очередной мерзкой ухмылке и слегка маниакальному блеску очей аквамариновых, формально мертвому Пауку было весело.

Отредактировано Ольгрейн Лейт Эйо (29-05-2018 15:44:45)

+2


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Но семена рассвета в наших ночах вызревают