Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Стихи и проза » БЕЗДНЫ И ЗЕРКАЛА


БЕЗДНЫ И ЗЕРКАЛА

Сообщений 1 страница 30 из 35

1

Глава первая
МЕСЯЦ СБОРОВ

Суббота, 18 января 2652 г.

Городок Сьюдад-Оберегон в Северной Мексике разомлел от зноя. Тощие бродячие собаки лежали у стены в тени белой помпезной колокольни на главной площади, вывалив длинные розовые языки, и только время от времени по очереди щёлкали зубами, пытаясь поймать жирных мух, отливающих синим блеском. Попрятались в прохладные комнаты желтоватых домов жители. Улеглась на пустых улицах поднятая их ногами пыль, прокалённая беспощадной жарой сиесты. Над мостовой дрожал горячий воздух, очертания далёких гор на востоке в его струях мелко колебались.
Из ничего, словно из сгустившегося марева, на середине площади возник молодой человек, в серо-серебристой форме астролётчика, выше среднего роста, очень хорошо сложенный. Он с любопытством огляделся, но не увидел никого из людей. Самая глупая и молодая псина стаи заворчала, гавкнула на него, остальные только посмотрели лениво и равнодушно. Парень поправил на плече ремень полупустой спортивной сумки, зашёл в тенёк. Присев на корточки перед облаявшим его псом в черных подпалинах, потрёпал того по ощетинившемуся загривку, погладил между вислыми ушами, обзывая лохматым дурачком. Потом встал и быстро зашагал к близстоящему жилищу. Щенок нехотя поплёлся за ним, опустив хвост, поводя впалыми боками и часто дыша.
У глухих ворот первого же дома парень подождал минуту, пока высунулась курчавая голова заспанной служанки. Он негромко задал вопрос, и горничная, горячо заблестев чёрными глазами, начала объяснять ему что-то, жестикулируя и тараторя. «Сеньор, сеньор», – повторяла она часто и громко. Молодой человек кивнул, улыбнулся ей, благодаря за ответ, развернулся, и очень лёгким шагом, в сопровождении собачонки, словно на невидимом поводке тащившейся за ним, направился прямо по улице к западной окраине городка. Служанка томно смотрела ему вслед под ворчание компьютера-мажордома, пока парень не скрылся за поворотом, и закрыла створку ворот с видимым сожалением.
Щенок отстал, когда молодой человек, сероглазый и стройный, оставил за спиной последнюю городскую улицу. Впереди простиралась ровная как стол, пустынная долина, забранная с двух сторон грядами высоких каменистых холмов. Сухость и жара превратили поверхность пустыни в пыльный паркет – змеящиеся трещины разодрали твёрдую песчаную землю на неправильные многоугольники. Только приземистые невысокие кустарники с мелкими и жёсткими тёмно-зелёными листьями дополняли эту суровую красоту.
На границе видимости бурели какие-то развалюшки, по-видимому, заброшенное индейское поселение. Можно было в момент добраться до него ещё одним прикосновением к кнопке телепорта, но навороченная «раскладушка» последней модели осталась скучать в кармане – молодому человеку хотелось пройтись пешочком. Он не боялся палящего солнца, он привык к нему, к тому же форма отлично защищала от перегрева.
Ветер гнал мимо клубы песчаной пыли, но лёгкие шаги астролётчика быстро съедали расстояние, и вот уже совсем близко он смог рассмотреть нищие, какие-то шутейные постройки. Хижины выглядели заброшенными – накрытые жалкими ржавыми крышами столбы и присобаченные к ним тонкие стены – всего лишь плетень, обмазанный глиной. Посреди этого посёлка, весьма напоминающего свалку, у стоящей с краю сараюшки на покосившейся дверце синело аляповатое изображение эмблемы Космофлота, будто подростки из окрестностей намалевали её со скуки. Парень потянул на себя заскрипевшую, грубо сколоченную из неструганных досок дверь, и вошёл в крошечную каморку, где в земляном полу были вырыты ступеньки. За следующей дверью открылся обширный серебристый холл, охраняемый привратниками в мундирах…

Стоял самый жаркий час дня, но в одном из не самых больших подземных залов космобазы это никак не ощущалось. Воркуют, голубки, – подумал штурман, оглядываясь на парочку на светлом диване. За проведённую вместе неделю Романов и Кент стремительно проникались взаимными тёплыми чувствами. Наблюдать за этим Рэю Скиннеру было и немного грустно, и забавно. Специально он не слушал, о чём они болтают, пользуясь преимущественно отрывочными словами своего птичьего языка и междометиями, но не уши же затыкать?
– Боже, как прекрасна любовь! – наконец не выдержал он.
– А ты не отвлекайся, Рэй, – с усмешкой велел командир, – Занимайся своим.
– Вообще-то у меня тоже полно дел, –
озабоченно сказала Хелен, – Нужно Скелета настроить окончательно и присланных андроидов принять. Проверить их ещё…
– Пошли, я тебя отнесу, –
первый пилот посмотрел на доктора с нежностью.
Он обнял её, и неожиданно вправду подхватил на руки, легонько покачивая, как ребёнка.
– Ай, подожди! Ты меня уронишь! – взвизгивала довольнющая Хелен, которую впервые в жизни носил на руках кавалер, – Отпусти, ненормальный!
– Надорвёшься ведь!
– радуясь её радостью, улыбнулся Рэй командиру.
– Не надорвусь, – уверил Саня, половчее перехватывая живую хихикающую ношу, – хотя она тяжёленькая такая, увесистая, откормленная…
– Тушка, –
подсказал Скиннер, и продекламировал, – «Он носил её на руках, но при этом называл тушкой». Я запишу – отличная фраза!
Хелен, хохоча, стукнула Саню кулачком за нелестные прилагательные.
– Доктор, полегче, он нам ещё понадобится, – действительно вынимая из кармана блокнот, предупредил Рэй.
– А тебе завидно? – ухмыльнулся Романов.
– Вот ещё! – штурман мучительно придумывал, как отшутится, чувствуя, как сжимается горло, и душу сводит колючий спазм, – Лавры чемпиона мира по поднятию тяжестей меня как-то мало прельщают.
Скиннер, конечно, слукавил. На самом деле он отдал бы всё на свете, чтоб закружить рыжую смеющуюся девушку, как это делал сейчас Саня. Он больше никогда так не сможет… Зависть? Да, это была самая настоящая зависть, но Рэй подавил её. Ему нравился принятый у них стиль отношений – ни слова в простоте – вечные подколки, ироничные замечания, стёб. Штурман сам принимал немалое участие в том, чтобы он сложился именно таким, позволяя себе и другим смеяться над своей особенностью, не делая её фигурой умолчания, эдакой священной коровой.
Наконец командир поставил Хелен на ноги. Поглядывая укоризненно, она собирала в хвостик рассыпавшиеся по плечам волосы. Не желая показать, что ей пришлось по вкусу подобное поведение, охнув, она якобы углядела на своей белоснежной форме воображаемое пятнышко, которого, ясное дело, там не было и быть не могло, и напустилась на Романова:
– Что ты наделал, только посмотри! Всю меня извозил, на кого я теперь похожа! – сконфуженный Санин вид явно доставил ей удовольствие, – Пойду я переоденусь.
– А я буду мучиться! –
влюблённо глядя на неё, пообещал Саня.
– Тогда я ещё и пообедаю заодно, – решила вредная девица.
И она гордо удалилась, даже прямизной спины выражая полную независимость. Скиннер еле сдержал смех, глядя на физиономию Романова. Ай да Кент, намается с ней Сашка! Как пить дать, теперь она явится часа через три, не раньше, чтоб ухажёру жизнь мёдом не казалась.
Штурман опять повернулся к экрану, продолжать прерванную работу, но снова появился отвлекающий фактор – в лице зашедшего в зал молодца лет двадцати пяти, того самого, который полчаса назад спрашивал дорогу в городке.
– Вы меня не ждали? – спросил он, скидывая свою видавшую виды сумку на ближайший стул.
Саня пошел ему навстречу, сияя, как начищенная пряжка на парадном мундире.
– Витюк!.. Фу, черт, Роберто! Сколько лет, сколько зим! Ты тут как? Пойдём, я тебя познакомлю.
Роберто на ходу оглядывал заставленный аппаратурой невеликий светлый зал. У дальней его стены обычно занимались приготовлениями к полёту уже прибывшие члены команды корабля, который скоро станет его кораблём. Кроме Сани в помещении находился ещё один темноволосый и темноглазый человек, занимавший кресло у компа. Обернувшись, он тоже серьёзно рассматривал Вителли. Видимо, первое впечатление сложилось взаимно благоприятное, поскольку незнакомец доброжелательно улыбнулся приближающемуся пилоту. Итальянец вернул улыбку.
– Меня зовут Роберто, – подойдя вплотную, представился он, вдруг застеснявшись, – Вителли.
– Привет, Вителли!
– не поднимаясь с места, поздоровался человек в кресле, – Рад познакомиться. Я – Рэй.
– Это Скиннер,
– показал рукой капитан, – Наш старший штурман. А младшего штурмана ещё нет. Он позже прилетит.
– Значит, ты у нас вторым пилотом будешь? Садись,
– похлопал Рэй по свободному соседнему сиденью, – Ты «Орёл» уже видел? Нет? Хочешь посмотреть?
– Да-да, покажите мне его!
– заспешил Вителли.
– Он ещё строится. Сейчас, я думаю, в ангар тащиться смысла нет. Ты завтра с утра всё сам увидишь, даже пощупаешь, если захочешь, а пока… – Скиннер замешкался, капитан бросился ему помогать, и вместе они открыли нужный файл, – Смотри, наш «Орёл-17». Знакомься.
Новоприбывший пилот надолго завис над трёхмерными чертежами, заинтересованно переспрашивая и уточняя детали.
– Ну? И как тебе наш кораблик? – по праву гордясь проделанной работой, спросил Рэй, ожидая восторгов и похвал. – Годится?
– Нравится? –
подхватил Романов.
– Неплохо, неплохо, – одобрил Вителли. – Но кое-чего не хватает.
– Чего?
– вскрикнули коллеги-проектировщики в один голос, – Чего это тебе не хватает? – уже вразнобой пристали они ко второму пилоту.
– Кое-чего не хватает, – гнул своё Роберто. Он лукаво посмотрел на вытянувшиеся лица, сделал многозначительную паузу и выпалил, – Библиотеки!
– Вот же она! –
потыкал в чертёж капитан.
– Есть, есть библиотека, Вителли. – Скиннер VIII расплылся в улыбке, – Она в кают-компании. Большая, хорошая, полная – я позаботился. В ней есть… – он даже зажмурился и помотал головой от удовольствия, – …всё! Весь культурный запас человечества. От древних философов до недавно написанного.
Он посмотрел на Роберто с явной симпатией и подумал: уж с этим-то точно поладим. Новенький ему нравился. Отлично, ещё один страстный книгочей!
– Браво, Вителли! – старший штурман кивнул усевшемуся второму пилоту, как своему. – Знаешь, ты первый, кто вспомнил о чтении на этом корабле. Кроме меня. Поздравляю.
– А компьютеры? –
напомнил командир, – Расскажи ему, а я отойду на минуту.
– Да, ты этого ещё не знаешь, сейчас расскажу, –
начал Скиннер, – У нас четыре отдельных бортовых компьютера. Они замкнуты в единую систему, но не намертво, каждый может работать и независимо от других. На всякий случай – вдруг какой-то свихнётся, тогда остальные продублируют. Комп Главной Рубки зовут Хугин.
– Какое-то имя странное, –
отметил Роберто. – Почему?
– Ты ведь знаешь скандинавскую мифологию? –
спросил Рэй, как о чем-то решённом.
– Немного, – не стал отрицать Вителли.
– Тогда тебе известно, что богом войны там был…
– Óдин,
– Роберто закончил фразу, – одноглазый старик. Он ещё был богом колдунов и поэтов.
– Верно,
– снова с уважением взглянул Рэй, – А на плечах у него сидели два ворона – Хугин и Мунин – Мыслящий и Помнящий. Их ещё называли «Орлы Одина». – Скиннер улыбнулся немного виновато, – Трудно было устоять. Корабль у нас всё-таки военный, к Одину имеет прямое отношение. К тому же – «Орёл»…
– И компьютер поэтому Хугин – Мыслящий, – подхватил Вителли, – Классно вы придумали, я вам скажу! Имя классное!
– Спасибо, –
штурман был польщен непосредственной похвалой, – Мунин тоже есть – штурманский банк данных. Поехали дальше. В жилом отсеке у нас Рози – нужна была такая заботливая хозяюшка, чтоб следила за чистотой, за порядком. Такая заботливая нянька. У неё очень приятный женский голос. Не удивляйся, если услышишь его у себя в каюте.
– А Хугин каркает, что ли?
– засмеялся второй пилот.
– По обстоятельствам. Накаркать мы и сами можем, – вздохнул Рэй и продолжил, – В медицинском отсеке – Скелет. Ну, уж тут я пас. К нему меня хозяйка медотсека не подпустила. Да не больно-то и хотелось. Она его сама настраивала, под себя, вот пусть за него и отвечает. Что касается имени и стиля поведения – у нашей докторши весьма своеобразное чувство юмора, – появившийся Романов скорчил страшную рожу и энергично закивал, полностью подтверждая слова штурмана. – Скажу только, что, приветствуя, он говорит: «Я – Скелет, сто лет в обед», а вместо прощания эта компьютерная сволочь предпочитает изрекать: «Бобик сдох!». Если не помрёшь от болезни или лечения, то уж от Скелета точно концы отдашь. Советую не болеть.
– Укротим! У меня не забалует! – пообещал Вителли, – Меня-то он должен будет слушаться, я же медик. Врач III категории.
– Да ну?
– Рэй был удивлён, – Слава Богу, хоть один вменяемый будет. Так, глядишь, у меня появится вдвое больше шансов остаться живым. А может, вдвое меньше? – он подмигнул ничего не понимавшему Роберто.
– Ладно, кто у нас там остался? – вернулся штурман к незаконченному представлению, – Говорун, компьютер трюмов. Машинка, как следует из имени, жутко болтливая, но, по крайней мере, безобидная. Единственно чем опасен – может заговорить до смерти. Лучше заходить в трюмы в наушниках.
– Я так и делаю, –
с ехидцей добавил Саня.
– Ничего, это не страшно, – защитил своё детище Скиннер, – Он болтать болтает, но дела ведёт исправно. Вот и всё, если коротко.
– Коротко?
– командир фыркнул, – Сразу видно, что Говорун учился у тебя.
– Хорошо, что не у тебя, –
отплатил штурман той же монетой, – А то бы сплошной писк стоял, которым ненормативную лексику глушат.
– Э, э,
– вставая, унял спорящих Вителли, – не ссорьтесь. Пойду-ка я, ознакомлюсь с другим местом работы, раз в Рубку не пускаете.
– Ты пойдёшь в медотсек? –
Рэй взглянул на второго пилота с таким комичным ужасом, словно тот собрался сунуться в логово дракона, – Сам пойдёшь?! Добровольно?!! Понимаю теперь, почему в графе «награды» у тебя уже столько всего понаписано к двадцати четырём годам…
Капитан молча покрутил пальцем у виска.
– Не поминайте психом! – смеясь, уже от двери махнул рукой Роберто и услышал, как штурман похоронным тоном говорит ему вслед:
– Такой молодой… Жить бы да жить ещё!…

+2

2

Суббота, 18 января 2652 г.

Половинка луны скупо освещала затихший пригород Сьюдад-Оберегона, окрестную пустыню, и ветхие строения над космобазой. Наружность обманчива – никто не знал, что в этих сарайках, словно ждущих первого урагана, чтобы с облегчением развалиться от дряхлости, расположены сотни небольших, но весьма благоустроенных жилых помещений. В тёмных запылённых окнах развалин голубели только лунные блики, а яркий свет, горевший внутри комнат, не выходил наружу.
Койоты надрывались вчера, а сегодня что-то помалкивали. Прозрачный ночной воздух быстро остывал – всё-таки стоял январь. Трудный день заканчивался. Все, кроме дежурной смены базы, разбрелись по своим страшненьким снаружи светёлкам. Скиннер уже хотел устраиваться на ночь, и, временами задумываясь и покусывая карандаш, быстро писал:
«…Риторика священника, духовника Льюиса, по этому поводу – мол, Господь посылает мне, страдальцу, как искупление грехов, которых много у всех, мучения, чтобы я не испытывал их потом, в посмертии – выглядела такой неуместной и нелепой, что вызывала дикое раздражение.
Под высокими сводами храма, когда полон сил, здоров, стоишь на ногах, и ничего не болит, эти абстрактные построения, может быть, и способны утешить и умиротворить. А вот на больничной койке, когда валяешься в корчах и дерьме, и знаешь, что больно будет ровно столько, сколько ты проживёшь, сии никчёмные словеса звучат издевательством, будто чтение над умирающим лирических стишков. Какие, к лешему, посмертные адские муки?!! В это время смерть воспринимается лишь как долгожданное их прекращение. Здоровые вообще не имеют права рассуждать на такие темы, потому что не представляют самого предмета обсуждения.
Ох, уж мне эти адепты, всё равно чего! Все они таковы. Даже лучшие из них больны миссионерством в тяжёлой форме. Предложили мне покаяться, признать своё несовершенство и смиренно радоваться несчастьям! Этим, мол, я искупаю грехи ещё при жизни. Ну, цирк! «Радоваться смирению!» Кому они это предлагают?! В моей жизни так много с чем приходится смиряться по необходимости, что ещё и получать от этого удовольствие у меня уже не хватает сил. А сказать «Я хуже всех!» – всё равно, что сказать: «Я лучше всех!» ведь это простейшая логическая цепочка – все плохи, но этого не признают, я тоже плох, но я это признаю, значит, я лучше. Нет, я не настолько самоуверенный мазохист, чтобы сказать так про себя.
А потом, такой подход – идеальное прикрытие пассивности. Зачем что-то делать, если тебя уже простили за всё, только признай, что ты – негодник эдакий. И ты уже ни за что не отвечаешь – чего ж с негодника требовать? Любящий бог, конечно, неплохо, но зачем, чтобы любить, ему нужно прежде унизить? Не понимаю я, в чём тут радость. Пожалуй, и не пойму. Нет уж, меня как-то больше греет мысль, что я всё-таки не худший человек на свете. Я хочу, чтобы меня любили, гордясь мною, желательно – заслуженно. Сейчас я принимаю на себя ответственность за то, что буду стараться добиться этого. Потом… про «потом» ничего сказать не могу. Человек – существо, которое постоянно меняется, развивается, потом я могу отойти от того, в чём сейчас убеждён.
Почему бы им всем не оставить мою духовную жизнь в покое, и не предоставить выбор моего пути мне самому? Почему бы не уважать его, даже если он отличается от их собственного? Я же не волоку их в свою веру, понимаю: как бы она ни была правильна и хороша для меня, им она может не подойти. Терпимость – это просто уважение и здравый смысл, трезвость».
Рэй едва успел поставить точку, услышав бодрый стук в дверь.
– Да! – сказал он погромче.
– Можно?
Дверь отъехала в сторону, и в комнату шагнул новый пилот.
– Ты уже вошёл, – констатировал Скиннер.
Закидывая обложку блокнота, он мельком оглядел Вителли с головы до пят:
– Живой! – удивился он, – И даже целый! Ну, познакомился с нашей Плюющейся Коброй?
– С кем?! –
покатился со смеху Роберто, – Плюющаяся Кобра? Да уж! Моли Бога, вернее, меня, штурман, чтобы она не пронюхала, что ты про неё сказал, – давясь от смеха, не мог успокоиться Роберто, – иначе вся накопленная слоновья порция яда достанется тебе! О, я тогда тебе не позавидую…
– Бог не выдаст – свинья не съест. Постараюсь не попадаться ей на глаза.
– Вряд ли удастся, –
«утешил», отсмеявшись, Роберто, – Она так облизывалась, когда про тебя говорила!
– Представляю себе, –
пробормотал Рэй, – За что же почёт такой?
– Но ты ведь не обычный человек? Я видел документы, –
вполголоса заметил Вителли, легко присаживаясь на журнальный столик с прозрачной крышкой, – Скиннер, ты мутант? – прямо спросил второй пилот.
– Да, – глаза Рэя погасли, но ответил штурман так же прямо. – Это не секрет. Я ни от кого не скрываю. Но, вообще-то, – он принуждённо улыбнулся, – Вителли, тебе никто не говорил, что ты нахал?
– А что особенного?
– удивился Роберто, – Я знал нескольких таких. Со мной в школе учился мутант. Он телепортироваться умел. Мальчишка как мальчишка, толстенький такой. Никто ни о чём не догадывался, даже он сам. Однажды, классе в четвёртом, смотрел по визору своё любимое шоу, и так ему захотелось стать участником! Он и сам не ожидал – вроде ничего и не делал, а вдруг раз! – и оказался прямо в эфирной студии. Его, правда, сразу оттуда выперли, за несанкционированное проникновение, но сам-то он понял, что может такое. Потом я в клинике насмотрелся на многих, когда на практике был. Кто телепат, кто предметы взглядом передвигает. А ещё бывает моментальная регенерация. Летают некоторые. С крыши на крышу, иногда мимо. Пролетят метров десять и в сугроб. Потом подальше. И в сугроб.
Оба сдержанно посмеялись.
– Откуда же они берутся? – спросил Рэй, поддерживая беседу, хотя тема заставила его внутренне сжаться.
– Никто точно не знает, – Роберто пожал плечами. – Вообще-то есть две категории – у одних мутация происходит под влиянием внешних сил, а у других – самопроизвольно. Эти живут себе, как нормальные люди, пока их способности вдруг не проявятся.
– В стрессовых ситуациях?
– Да, как правило.
– Не таких, как все обычно не любят… –
Скиннер узнал об этом слишком хорошо по личному опыту, будь он проклят!
– Да, – Вителли сердито прищурился. – Им кричат вслед разные гадости. Люди боятся того, чего не понимают. Вот неблагодарные! Природа ищет оптимальные варианты, и возможно, мутанты когда-нибудь спасут мир. Я слышал, есть несколько школ, где специалисты собирают их, развивают их способности, – Роберто подумал и сказал, – Я хотел бы туда попасть.
Рэй же с тоской подумал: «Эх, наивный ты парень, Вителли! Нашёл чего хотеть. Завидовать можно, пока сам таким не станешь», и ничего не ответил.
– А ты не можешь читать мысли? – живо спросил второй пилот.
– Нет. Дара телепатии у меня нет, – огорчил собеседника Скиннер, – И никакого другого тоже, – сразу расставил он точки над «i», видя, что Роберто уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос.
– Жаль. – Вителли легко вздохнул.
– Жаль, пожалуй, – согласился штурман, – Но в моём случае – никаких даров, одни убытки. Нетипичный я мутант.
– Нет, ты просто относишься к первой группе. Их меньше. Они требуют особого внимания,
– Роберто не изменил лёгкости тона, – Надо будет помочь, только скажи. Если что-то понадобиться – обращайся.
– Спасибо, Вителли.

Штурман постарался сказать это помягче, и попросил почти жалобно:
– Заканчивай, а? Я получил от тебя столько новых сведений о мутантах, что, пожалуй, начну смотреть в будущее с бóльшим оптимизмом. Будем считать, ты меня воодушевил. Теперь иди с чистой совестью спать. Поздно уже.
Койоты опять завели свой ночной концерт. Рэй улыбался, лёжа в темноте после душеполезной, потому что весёлой, несмотря на неприятную тему, беседы. Надо было постараться соскучиться с этим жизнерадостным итальянцем... Хорошо, что этот добрый парень пришел поболтать. Хотел утешить. Спасибо. Хотя Рэй и не нуждался в утешении, это проявление симпатии его тронуло.
Вителли, Вителли… Скиннер повторил про себя это имя, покатал его на языке. Почему кажется, что когда-то слышал его? Конечно, слышал, кто не знает фамилии владельца корпорации «Треви»? Их второй пилот, может, даже тем Вителли родич какой… Но для Рэя имя это связывалось с чем-то тягостным, неприятным…

+2

3

Воскресенье, 19 января 2652 г.

На другой день на базу прибыли сразу двое новеньких. Первым, с утра – связист Сантьяго Мануэль Гарсия Фернандес. Несмотря на испанское имя, на испанца он совершенно не был похож, этот невысокий изящный юноша, при всей хрупкости сложенный безупречно. Тонкое лицо, внимательные синие глаза, светлые волосы, всегда казавшиеся встрепанными – так что, скорее, походил он на повзрослевшего ангела, или здорово выросшего эльфа, нечаянно застигнутого наступившим днём. Неизвестно почему за ним тут же закрепилось потешное прозвище – Тюбик, с которым он, кажется, и родился. Никто не мог сказать, откуда взялась эта полудетская кличка, но прилипла она намертво. Все сразу настолько привыкли к ней, что, когда нужно было вспомнить настоящее имя, такое длинное и пышное, все морщили носы и лбы, прилагая массу усилий.
Под вечер припожаловала планетолог Виктория Мяккиннен, восемнадцатилетняя свеженькая простушка самой пасторальной внешности – нежное личико, ясные глазки, волосы золотистого оттенка круто вьются от природы.
Оттого ли, что эти двое предстали перед глазами остальных практически одновременно, оттого ли, что они были почти одногодками, или оттого, что некоторое сходство между ними действительно имелось, смотрелись они, как брат с сестрой. Только юноша серьёзен, а девушка, которую немедленно окрестили Викки Мякки – напротив, смазливая хохотушка.
Стоило им появиться, и отношения в команде «Орла-17» выкристаллизовались, приобрели законченность, ибо эти двое, как младшие, сходу подпали под строгую опеку старших – Тюбика взялись школить и приструнивать Романов и Вителли, а за Викки придирчиво и ревностно приглядывала Хелен.

+1

4

Лунный полукруг казался замочной скважиной в утыканной блестящими шляпками звёзд двери, из-за которой бил яркий свет. Скоро, совсем скоро чёрные ворота неба распахнутся и для них. А пока последние капли очередного дня просачивались в песок мексиканской пустыни.
Намереваясь почитать перед сном, уже в постели, Рэй перебрал названия в списке. Что тут? «Образ Минотавра в искусстве Нового времени». Взглянем… Смотри-ка, чего-то мне это напоминает… у кого чего болит… Это я – Минотавр, заточённый в Лабиринте. «Жертва и злодей в одном лице». О, да! Ничего не искупающая жертва. Ненавижу эту роль. Не согласен, не желаю быть жертвой. И всё-таки… Пока – жертва, но в любой миг могу стать злодеем поневоле, чудовищем. «Обладатель неземной силы и могущества, в то же время олицетворяющий одиночество и обречённость». Неземная сила и могущество меня и уничтожат. Где бы взять Тесея, который сделал бы, наконец, своё дело?..
Нет, это совсем не ко времени. Сейчас больше подойдёт вот это:
«Только мысль о смерти делает человека достаточно отрешённым, так что он не может предаваться чему-либо. Только мысль о смерти делает человека достаточно отрешённым, так, что он не может отказать себе в чём-то. Человек такого сорта ничего не жаждет, потому что приобрёл молчаливую страсть к жизни и ко всем вещам в жизни. Он знает, что его смерть охотится за ним и не даст ему времени привязаться к чему-либо, поэтому он испытывает без алчности всё и вся. Отрешённый человек, который знает, что у него нет возможности отбиться от смерти, имеет только одну вещь, чтобы поддержать себя – силу своих решений»*.
Среди немногих личных вещей Скиннер VIII взял истрёпанный томик «Учения дона Хуана». Подумал – любопытно будет перечитать его в местах, где вызрела эта философская и этическая система. Совсем недавно она очень помогла. Два года Рэй воссоздавал себя фактически заново, и лишь когда закончил, прочёл наставления древнего индейского мага, поняв с радостным удивлением – вот оно, то самое, что он так долго и безуспешно искал, выковыривая подходящие крупицы истин из разных религий и культур. Наконец-то отыскал то, что было впору его душе, нигде не топорщилось и не жало. Дон Хуан излагал его собственное, скиннеровское мировоззрение, выраженное чеканно и просто.
В прошлом месяце Рэй читал произведение модного писателя Педро Паэльо «Письма Бойца Зари», которое показалось ему сильно пережёванным и засиропленным Путём Воина, что называется «тех же щей, да пожиже влей». Не было там математической четкости, выверенности, неуклонности, даже неотвратимости, которая сильнее всего привлекала штурмана в учении древних тольтеков – вот только так и никак иначе. И не надо объяснять почему. Тебе и надо, вернее, ты уже сам не сможешь по-другому, если будешь совсем честен перед собой. За всем же текстом Паэльо маячат какие-то беззубые «надо бы», да «хорошо бы» – его, Рэя, от этого воротит. Кому оно надо, для кого хорошо – шут знает.
Неделю назад, после сдачи квалификационного экзамена, самый старый адмирал из солидной космофлотской Кадровой Комиссии, Сиробэ Хосокава, один из последних в мире самураев, уже в коридоре сказал Рэю потрясающую фразу, от которой сердце расплавилось: «У Моисея была ещё одиннадцатая заповедь – «Не бойся». Это и есть бусидо».
Мать Скиннера всегда говорит: «Математика – это красота». Вот и индейское учение о Пути Воина сразу увиделось навигатору математически красивым. В нём – не красивость, а красота, настолько совершенная, что украшения ей ни к чему. Суровая красота безупречности. Всё тот же самурайский дух. Та же одиннадцатая заповедь.
Эх, – Рэй подумал об этом лишь сейчас, засыпая, – пожалуй, эта заповедь – единственная из десяти, которую я могу нарушить. Все остальные, может, и нарушил бы, да никак – физической возможности нету! И которую мне, мне лично, очень трудно соблюдать – и не соблюдать невозможно… если я хочу жить достойно.

+1

5

Среда, 22 января 2652 г.

Оборудование Главной Рубки «Орла-17» было почти налажено. Тюбик еле выпросил увольнительную в город у ставшего крайне неуступчивым начальства, а потому Саня и Рэй сами проверяли готовность средств дальней связи. У Эройи, в невообразимой дали, в нескольких тысячах световых лет шёл ожесточённый космический бой. Флот фушей атаковал мощную эскадру дахлаков. Расы эти были одинаково воинственны, постоянно выясняли отношения, но, поскольку обе придерживались нейтральной политики по отношению к Конфедерации, земляне отвечали им тем же – не вмешивались в их вековечные разборки. Романов и Скиннер случайно наткнулись на диапазон, в котором велись переговоры, гораздо больше похожие на ритуальную брань перед битвой, не замедлившей последовать.
Командир и штурман позволили себе краткий отдых, следя за перипетиями далёкого сражения, будто за футбольным матчем. Оба азартно болели за окружённых дахлаков, пучеглазых желтокожих гуманоидов, в целом довольно приличной, на человеческий вкус, наружности. Не хотелось поддерживать фушей – злобных многоруких киборгов. Слышно было превосходно, для полного сходства со спортивной трансляцией не хватало, пожалуй, только захлёбывающегося говорка комментатора. Впрочем, вместо него вполне годились отрывистые команды и грозные шумы. Старательно бряцали оружием обе враждующие стороны.
– Ну, давайте, давайте же, желтенькие! – страстно подбадривал минутных любимчиков Скиннер, – Давайте, цыплятки мои!
– Рэй, ты сам-то понял, чего сморозил? –
Романов выпал в осадок от неожиданно милого прозвища, – Цыплятки! Да ты извращенец!
– Чего такого?
– пожал плечами Рэй, – Они же жёлтые…
Договорить не дали. Раздался неописуемый грохот, свист и вой, заложивший уши обоим сторонним болельщикам. Потом на секунды всё стихло.
– Продули дахлаки! – с сожалением сказал Скиннер, – Всё!
– Ага, –
согласился с очевидным Саня, но тут же сам себе возразил, услышав новое победное завывание дахлакского командующего, – А они сейчас соберутся, и ка-а-ак вломят!
– Чем? Их же, вон, лупят, как чёрта по коробу! –
вспомнил Рэй бабушкино присловье, – Им уж нечем вламывать-то!
– Найдётся для последнего раза.
– Да-да!
– съехидничал штурман,– Если мы что-то задумали, нас уже ничто не спасёт!
– А чего? –
пробасил капитан, – Помирать, так с музыкой!
– Избави Бог от такой музыки…
– с неудовольствием пробормотал Скиннер.
Похоже, дахлакам совсем приходил кирдык – судя по отчаянным восклицаниям, перекличкой прокатившейся по командирам обречённых кораблей, фуши всё плотнее смыкали ряды, собираясь окончательно додавить многократно превосходящими силами попавшие в «мешок» суда.
– О, фуши уже поют победную песню! – Рэй разобрал ритмичную музыку и отдельные слова среди неясного гама, – Вернее, фуши вопят победную песню.
– Может, наоборот, это дахлаки затянули песню, чтоб своих поддержать? –
возразил Саня.
– Боевую? Помирать, так с музыкой?
Переглянувшись, оба астролётчика мимоходом друг другу улыбнулись. Они знали, что слышат совсем не отвлечённый радиоспектакль, что в этот самый миг по-настоящему сотнями, а может, и тысячами, гибнут живые существа. Но знали также, что, кабы это происходило с ними самими, если бы на их месте наблюдателей сейчас держали ушки на макушке хоть фуши, хоть дахлаки, всамделишного сочувствия люди тоже не дождались бы.

+1

6

Пятница, 24 января 2652 г.

Ночью западный ветер принёс тучи с Калифорнийского залива, небо заволокло, и ливень шёл с раннего утра. Прибывшему вечером младшему штурману Мэтьюзу дали сутки отдыха, из уважения к его «почтенным летам». Нарабатывая слаженность, остальные сегодня трудились парами – командир и доктор, штурман и второй пилот. Викки и Тюбик на подхвате. Саня постоянно шпынял младших, гонял их нещадно, и Скиннер, кажется, догадывался о действительной причине служебной взыскательности Романова. Всю дневную смену, бросая на притворно невозмутимую Хелен горячие, многозначительные взгляды, Вителли витал в облаках. Ближе к вечеру Рэй попытался вернуть его на грешную землю вопросом:
– Ты уже выбрал техника в свою смену?
– Нет,
– Вителли вертел головой по сторонам, – Нет ещё.
– А чего ждёшь? Там очень толковые люди есть, из них шесть девушек.
– Скиннер не сомневался, что при слове «девушки» Роберто навострит уши, – Я посмотрел, одна из них кучу книг уже набрала в библиотеке. Думаю, она тебе понравится. Зовут Регина.
– Она красивая?
– Вителли заметно оживился, мгновенно забыв про Кент.
– Понятия не имею. Я пока видел только досье и список литературы. Судя по ним, девица серьёзная. Вообще-то я хотел её сам в смену взять. Но если со мной что-то будет… – штурман замялся, – Ей же придётся меня заменять, а она молоденькая совсем. Короче, не для женских это плеч.
– Тогда я возьму эту… читательницу. С ней легко будет завести разговор о книгах, а потом,
– Роберто мечтательно улыбнулся, – незаметно перейти к другому…
– О, ну разумеется, –
Рэй засмеялся, – ничего иного я и не ожидал! Вителли, ты неисправим!
Передышка завершилась, отправив в копилку корабельного народного творчества первую общеупотребительную на «Орле» пословицу.
– А кого в смену с Мэтьюзом назначим? – спросил Саня, советуясь со Скиннером, как со старшим здесь по возрасту, – Этого твоего приятеля? Как его там?..
– Уэсли?
– уточнил штурман, – О нет, только не его! Два таких пессимиста рядом? Да вы что? Платон мне друг, но истина дороже! Вдвоём они, пожалуй, в первое же дежурство корабль куда-нибудь в чёрную дыру направят. Причём исключительно из гуманных соображений, чтоб мы долго не мучились на этом свете.
Хелен не обернулась, но, по образовавшейся на её порозовевшей правой щеке ямочке Рэй понял, что она улыбнулась. Слава Богу, Сашка научил её снова улыбаться. Так-то лучше!
Две недели назад всё было иначе...
Он впервые увидел её в пятницу, 10 января, здесь, на космобазе. Первая встреча с доктором Кент не сулила Скиннеру ничего доброго. Они активно не понравились друг другу. Прибыв на базу, Хелен сутки не вылезала из отведённой ей комнаты. Вот и отлично – подальше от врачей, поменьше проблем, побольше радости – это Рэй крепко усвоил… Однако их знакомство не могло не состояться.
Главврач базы был немолод. Злые языки утверждали, что он давал клятву Гиппократу. Козлобородый добрый старичок сменился вечером, предоставив коллеге кабинет, от коего Рэй предпочёл бы держаться на максимальном расстоянии и впредь. Но, как штурману ни хотелось уклониться, неизбежным стало деловое свидания с человеком, от которого зависело качество, да и продолжительность его жизни на корабле… и вообще.
За дверью у стола сидела девушка, довольно милая. Правда, рыженькая, но у Скиннера никогда не было антипатии к рыжим. Честно говоря, он здорово нервничал. Славно, хоть на вид она, по крайней мере, вполне…
– Здравствуйте, доктор! Мне сказали, нужно встретиться с Вами, – Рэй отметил, что она совсем не рада этому сообщению, – Познакомиться.
– Знакомьтесь,
– проворчала Кент, не отрываясь от своих дел.
– Я – Рэй Эдвард Скиннер VIII, – ему не очень-то понравилось, как она ответила, могла бы и взглянуть на него, – Старший штурман.
– Очень приятно,
– от сарказма Кент на милю вокруг передохли микробы, – И что Вам надо от меня?
Вот те раз! Скиннер слегка опешил, вздохнул, и попробовал подступиться с другого конца:
– Вы назначены на «Орёл-17»?
– Да, –
теперь от её тона все ещё живые микробы замёрзли на корню.
– Я тоже, – он будет любезным и терпеливым до упора, – Мои документы перед Вами, – напомнил он ей.
Хелен покосилась на стол. Документы… Она читала их. Под сине-голубой космофлотской эмблемой находилось краткое досье и история болезни, самое место которой – в музее или кунсткамере. То-то счастье привалило! – Кент посмотрела на человека в коляске с нескрываемой неприязнью. - И этот туда же! Какой вообще ему космос? С таким-то медицинским букетом! Чего неймётся? Сидел бы дальше в своей богадельне и не портил жизнь нормальным людям. А каким местом думало начальство в комиссии по кадрам?! Да такого в строгой изоляции держать надо! А они этого калеку, да ещё мутанта, мне спихнули! Зачем эта гиря на руках, лишняя морока, постоянная головная боль? И даже нельзя дать этому… от ворот поворот. Стала возмущаться, так недвусмысленно намекнули, что назначение уже состоялось и не стоит его оспаривать.
– И что? – Кент едва удостоила посетителя новым морозильным взглядом.
– Этим всё сказано, – её вежливое хамство выводило штурмана из себя, – Нам придётся долго быть вместе, – Рэй с трудом подбирал слова, – Я пытаюсь установить отношения.
– Какие ещё отношения? Дружеские, что ли? –
ядовито спросила она, – Не получится.
– А в чём дело, доктор?
– ему надоело, – С чего сразу такая враждебность? Почему Вы себя со мной так ведёте?
– А как бы вы себя вели,
– Хелен понесло, – если бы узнали, что пока вы тут готовитесь к полёту на этой проклятой железке, вашу планету разорвало на куски, вместе с родителями и кучей друзей?!!
– Я… я понимаю,
– Скиннер растерялся, – Но я же в этом не виноват…
Прозвучало, как детский лепет. Вот нарвался, так нарвался! Мать моя, да она с Дэйры!… Кто не слышал об этом катаклизме галактического масштаба!
Злые слёзы брызнули из глаз Хелен. Рэй поёжился – только женской истерики и не хватало ему для полного комплекта неприятностей!
– Доктор, мне навестить Вас позже? – позор, но больше всего ему хотелось удрать отсюда, как можно скорее и дальше.
– Нет, нет, – Кент без нужды поворошила документы, украдкой утирая мокрые щёки.
Но чтоб осушить поток слёз, хлынувший через секунду, не хватило бы целой горы полотенец. Заикаясь, она хотела сказать что-то, но с искривленных губ срывались только невнятные восклицания, неровные вздохи и плач.
Скиннер совсем оторопел – чего делать-то? Торопливо и растерянно налил Хелен водички, хотел напоить, но вода расплескалась, и Рэй не стал наливать новую порцию. Всё равно это древнее испытанное средство уже не могло остановить столь мощного выплеска горя. Руки Кент слепо шарили, сминая бумаги, рыжая хлестнулась на стол, вскочила, тут же села, куда пришлось… к Скиннеру на колени. Судорожно вцепилась в штурмана, когда он прикоснулся к её плечу, и Рэй внезапно понял, что теперь не уйдёт отсюда, даже если его будут гнать. Он не решался выпустить её из неловких объятий, держал её в охапке, растерянно приговаривая ничего не значащие слова. Оправдываться в чём-то, или уговаривать плачущую докторшу было совершенно бесполезно, хотя сначала штурман честно пытался. Если девица, не стесняясь, рыдает на груди впервые увиденного человека, значит, дело совсем дрянь. Чем он мог ей помочь? Он мог лишь дать ей выплакаться.
Хелен плакала, и плакала долго. Нос у неё покраснел и распух, глаза отекли, но наконец-то ей становилось легче. В Космоакадемии на J-17 поражались тому, как стойко она держится, а на самом деле новоиспечённый доктор Кент была не в силах опомниться после новостей о Дэйре. Непоправи¬мых новостей. До этого вечера она не пролила ни слезинки, невозможно было выжать ни капли из окаменевшего сердца.
Дипломированный психолог и врач, она не могла помочь сама себе – от скорби нет лекарств. Де¬вушка была страшно подавлена. Она жила в странном оцепенении, словно не наяву. Как раненый зверь, каждый день с момента пробуждения она желала лишь одного – забиться в свою тёмную нору, чтобы никого не слышать и не видеть. Она ни на кого не могла смотреть. Ненавидела всех, кого видела. Как они могут жить обычной жизнью, подшучивать, смеяться, когда меньше месяца назад случилось такое?! И никому нет дела, что каких-то тридцать беспросветных дней назад она, Хелен Кент, была единственной, обожаемой, счастливой дочерью любящих родителей, а сейчас из длинного ряда слов правдиво лишь первое: «единственная». Она единственная из всей семьи уцелела. Она осталась одна на свете. Совсем одна. Зачем? Огромный ненужный мир стал пуст и холоден, будто холодильник в морге.

+1

7

Глава вторая
ЗВОНКИ И ПИСЬМА

Пятница, 24 января 2652 г.

От нелюбимой работы Джонатан Уэсли устал до невозможности, ему всё чрезвычайно надоело. Самое дурацкое, перемен и не предвиделось. Это было особенно обидно, когда вокруг него жизнь так и кипела. Знакомые женились, детей воспитывали, поднимались по карьерной лестнице, уезжали жить в далёкие места. А у него всё так же, как три, два, год назад. Он тоже хотел бы что-то изменить в своей жизни, но не знал, как это сделать, а подсказать было некому – все горазды только советовать. Да и то, что говорили советчики, известно ему самому давным-давно. Ему не на кого опереться – приёмные родители в этом деле не помощники, теперешние друзья тем более – у них другие представления о мире, так что порой ему казалось, что всё в его жизни кончено, ещё даже не начинаясь.
В последнее время у него появилось чувство, что он скоро умрёт. «Скоро» – это не значит через день-два, «скоро» – это, может быть, через год, три или даже пять лет. И Джонни знал – это не бред сходящего с ума человека, это просто его «седьмое чувство», интуиция. А в таких делах она редко подводила, так что он жил в ожидании конца. Не в смысле обязательно смерти, а просто понимая – что-то в его жизни скоро закончится. И он сомневался, что потом станет лучше. В общем, кажется, начинался «кризис середины жизни», хотя у нормальных людей он проходит после тридцати.
Звонок Рэя Скиннера, друга по Ахиллу, случился как нельзя более кстати и вывел его из привычного уже уныния. Сто лет не виделись! Джонни обрадовался старому товарищу, как родному. Предложение Рэя принять участие в предстоящей экспедиции оказалось просто спасительным. На строящийся крейсер набирали экипаж, и как раз не хватало астроинженера и начальника артиллерии.
– Корабль новый, хороший, четыре уровня, медицинский отсек, тренажёрный зал, даже бассейн есть, – с гордостью рассказывал Скиннер. – Оранжерея, естественно, кают-компания, кубрики техников. И посидеть спокойно есть где – под рубкой у нас небольшая уютная тюрьма. Самое тихое место на корабле, скажу тебе по секрету.
– Тюрьма? Для кого? Для пленных?
– воинственно переспросил Джонни.
– Вообще-то да, – усмехнулся Рэй, – но какие у нас пленные?
– Со мной будут! – заверил Уэсли.
– Ишь ты! Какие мы кровожадные! – восхитился Скиннер VIII, – Звучит впечатляюще. Дерзай, друг. Вот такие нам нужны. Здорово будет каждый день видеть знакомого. Если надумаешь, твоя каюта будет недалеко от моей.
– Хорошо. Будем ходить в гости друг к другу. –
Джонни подмигнул, – Познакомишься с моим Домиником.
– Каким ещё Домиником? –
насторожился Скиннер.
– Это мой ручной крыс, – пояснил Уэсли.
– Чего?! – завопил Рэй, – Нам только крыс не доставало!
– Что ты так волнуешься?
– спросил Джонни лукаво, – Доминик такой маленький, – Уэсли сделал крохотную паузу, – Величиной с комнатную собачку, – пауза ещё короче, – Бульдога.
Артиллерист наслаждался меткостью немудрёной шутки, пока штурман плевался, с потешным возмущением подвывая. Они не виделись около четырёх лет, но разговор без натуги приобрёл привычный оттенок легкомысленного трёпа двух шалопаев, когда слова произносятся любые, когда важно не содержание беседы, а возникающее чувство раскованности, вольной импровизации, доставляющей удовольствие обоим сторонам. Двум поэтам-дилетантам всегда нравилось играть словами и смыслами. Уэсли, не упустивший случай подзудить приятеля, решил закрепить успех и добавил так же успокаивающе:
– А ночью он станет спать на твоей подушке… Щекотать тебя усами…
– Новое дело!
– заголосил Рэй, – Чего, интересно, он будет сидеть на моей подушке, а не на твоей?
– Вот и делай добро людям!
– сокрушённо пожал плечами Уэсли, – Я же тебе лучшее отдаю.
– Нельзя, чтобы кто-то шевелил ушами на моей подушке, –
начал Скиннер и вдруг погрустнел в конце фразы, – Тем более – ночью…
– Почему?
– по инерции посмеиваясь, спросил Джонни, – Непонятно, – озадачился он, увидев, что изрядно смущенный штурман отвёл глаза и промычал нечто невнятное, вроде «потом объясню».
– Если твой крыс напугает докторшу, я похлопочу за тебя с удвоенными усилиями, – Рэй снова шутил, но в его голосе уже не было непринуждённого веселья.
Они поболтали ещё, но дальнейший разговор как-то не клеился. Прощание получилось скомканным – смешавшийся Скиннер явно чего-то недоговаривал и стыдился этого.
– Я тебе напишу, и всё письменно расскажу, – пообещал он напоследок, – а ты собирайся потихоньку.

Заинтригованный Джонатан кивнул, и изображение Рэя с еле уловимым шелестом свернулось и исчезло. На другой день на адрес Уэсли пришло дополненное чертежами письмо. Вот что он в нём прочёл:

Приветствую тебя, любезный Джонатан!

Твоё рекомендательное письмо подоспело вовремя. Рассматривались две кандидатуры – твоя и одного японца. Японцу отказали. Хм, странно, столько желающих – никто не ожидал эдакого ажиотажа! Экспедиция, кажется, предстоит несложная – обычный дипломатический контакт, но платить за нее обещают неплохо. Слышал, ты сейчас на мели, да и вообще, это вопрос немаловажный, так вот, мне удалось выведать у командира размер твоего будущего жалованья – 12000 юнионов ежемесячно и 120000 за полёт – впечатляет, не правда ли? К тому же мне, как уже было сказано, будет приятно иметь на борту хоть одного старого знакомого.
Сейчас я живу на военной базе в мексиканской глубинке, ожидаючи, пока достроят и настроят на нас «Орел». В этой настройке я принимаю непосредственное участие, поскольку сижу в этой пыльной дыре дольше всех – уже около месяца. Остальные подтягиваются. У меня, поэтому, было преимущество при проведении настройки компьютеров Главной Рубки, трюмов, жилого отсека. Не воспользоваться этим преимуществом просто грех. Я понимаю, насколько важно, чтоб всё было сделано для максимального комфорта в этой консервной банке, где нам сидеть безвылазно несколько месяцев, потому стараюсь.
Те, кто, кроме меня, уже прибыл на базу – весьма колоритные персонажи! Довелось мне с ними познакомиться, и я, пожалуй, коротко опишу их тебе, дабы ты не впал в ступор при встрече. Итак, вот они каковы.
Александр Романов. Командир. Служил раньше на «Громе». Остроумен, но немного ленив. Па¬рень неплохой, но эти русские пилоты… сам знаешь. От его народных выражений в кают-компании и еще не достроенной рубке топор висит и не падает.
Роберто Вителли. Второй пилот. Пришел на «Орел» со «Смерча». Весёлый, добрый. Шутник, умеет быть весьма любезным, иногда – шалопай. Дамский угодник. Может приударять за кем угодно, без любви, а просто так, от природы, из спортивного интереса. Местный Казанова галактического разлива. Весь тутошний городок стонет от него – дамы от восторга, а их латиноамериканские мужья и женихи – от ревности.
Младший штурман Джейкоб Мэтьюз. По возрасту старше всех в экипаже. Ему около пятиде¬сяти. На первый взгляд – тихоня, на самом деле – взрывной тип. Характер чрезвычайно скверный. Чувство юмора ампутировано при рождении.
Связист Сантьяго Мануэль Гарсия Фернандес – восторженный двадцатилетний салага.
Планетолог Виктория Мяккиннен, (Викки Мякки). Сирота. Крепенькая наивная блондинка. Привязчива, как щенок. Серые глазки, ямочки на щеках. Младшая в экипаже – объект неявной заботы, яв¬ных насмешек и лёгкого помыкания. По-моему, запала на нашего связиста. Может нагадить исподтишка.
Хелен Кент. Судовой врач. Въедливая, объективная, добросовестная и дотошная. У нас с ней весьма заковыристые отношения, которые должны постепенно изменится. Иначе меня ждут очень большие проблемы.
Ты спросишь, почему? Видишь ли, Джонни, за те четыре года, что мы не виделись, многое изменилось. Прежде всего – я. Возможно, до тебя доходили слухи о том, что со мной произошло. Об этом, правда, не слишком громко сообщали в новостях, но о захвате «Ётуна» ты уж наверняка слышал. (Я знаю, что с Йеном Ван Ломмелем вы вместе учились, он был у нас астроинженером). В общем, как сказано в одном невыносимо патриотичном документе, который мне на неделе выдали: «В 2649 г. при нападении на космофрегат «Ётун» неопознанного судна иилгнаян Реймонд Эдвард Скиннер VIII получил тяжелое ранение, в результате которого необратимо лишился способности самостоятельно передвигаться. С 15.08. по 26.09. 2649 г. был в плену. В течение двух с половиной лет, без вывода из личного состава Космофлота Конфедерации, находился в реабилитационном отпуске, после чего, успешно пройдя переаттестацию в Квалификационной Комиссии, был назначен на должность старшего штурмана астрокрейсера «Орёл-17» (класса «Летун») под командованием капитана III ранга Александра Романова».
Вот такие дела, добавить нечего. Хотя нет, как раз добавить нужно многое. Как ты знаешь, со словами я обращаться немного умею, но эти официальные документы написаны так пышно, что, ей-богу, умиляешься читать. Поэтому пока просто процитирую, а поговорим обо всём поподробнее при личной встрече. «Вместо обычной последовательности генов в ДНК, в его (обо мне речь) генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма». Так что, на первый вопрос анкеты, которую тебе прислали, о себе я больше не могу отвечать однозначно: «человек». Я – человек лишь в пропорции один к десяти.
Неприятные новости? Куда уж хуже. Но оказалось, даже с этим можно жить. Я пытаюсь. Ты ещё не передумал водить со мной знакомство? Все ещё намерен проситься к нам? Не странно, если передумаешь. Отписывай, если так, а если не так – тоже отписывай.

До свидания, пиши, любезный Джонатан.

Уэсли закрыл послание. Не просто неприятной оказалась новость – вообще, как обухом по темечку. Скиннер, как всегда, иронично посмеивался, но нельзя было не почувствовать в последних строчках напряжённости и горечи. Странно, но Джонни показалось – внешне Скиннер не сильно изменился. Так же готов подшучивать, улыбчив, во взгляде только как будто смятение… или тоска? Ясно теперь – почему. Досталось бедняге, наверное.
Джонатан перечитал конец письма – правда медленно просачивалась в сознание, разъедая его кислотой обиды за друга. Значит, ныне Скиннер человек всего лишь на одну десятую… И всё-таки – «Я пытаюсь»…
Познакомились они четыре года назад на вернисаже. На Ахилле, в Филиппвильской муниципальной галерее выставлялась как никогда полная коллекция работ Натаниэля Кито. «Сосны на морском берегу», «Миф», «Жизнь огня», «Рождение утра» – все самые известные полотна. Художник, может, и так себе, но Джонни он нравился. Вот об этом-то они с Рэем и разговорились тогда, в полупустом зале музея. Культурные они ребята. Элита человечества! – уж оба прошлись по этой теме по абсциссе, ординате и аппликате, подтрунивая над собой.
Произошла редкая для строптивого Джонни штука – они сошлись удивительно быстро. Познакомившись, оба усердно дули в одну дуду, совпадали гранями, сливались в душевном экстазе и были, что называется, одного поля ягоды. Ну, разве, Скиннер был поспокойнее. Так это только потому, что старше. Ну, немного пооптимистичнее и потерпеливее. Но множество общих интересов и обоюдная ирония и самоирония сглаживали возникавшие противоречия до полной неощутимости.
А в августе 2648-го друг внезапно пропал. Не предупредив ни словом, провалился куда-то – ни слуху, ни духу. Потом Джонни вспомнил, что примерно за неделю до исчезновения, Рэй вскользь упоминал о возможном переводе на новый корабль, но Уэсли тогда не придал этому значения. Вот оно, значит, как всё обернулось…
«Отписывать» что-то связное Уэсли пока не мог. Он ходил в шоке несколько дней. Очень и очень жалко было славного товарища. Ещё обиднее становилось оттого, что теперь то и дело астроинженер натыкался на проскакивавшие раньше мимо ушей пренебрежительные упоминания мутантов, уродов. Там, где Джонни бывал завсегдатаем, к ним относились, прямо сказать, не лучшим образом. Прежде он и сам, бывало, отпускал такие шуточки. А теперь... прибаутки кончились, и его подмывало хорошенько накостылять всякому, кто посмел бы вякнуть подобную оскорбительную вещь. Рэй – тоже «урод»? Но этого «урода» Уэсли знал, ценил как самого себя. Но, возмущайся, не возмущайся – ни¬чего не изменишь.
Не изменишь? Но он сам в силах кое-что сделать, зависящее лично от него, Джонатана Уэсли. Скиннер готов к тому, что Джонатан не пожелает больше с ним знаться, но Джонатан не го¬тов к та¬кому. Именно смиренная готовность штурмана принять возможное предательство побуждала Уэсли поступать наоборот. В связи с тем, что «Мутанты засоряют генофонд», как считают недоразвитые мерзавцы, он должен предать?!! Ещё чего! Не дождутся! Посмотрят косо – плевать, не привыкать быть «белой вороной»!

+1

8

Воскресенье, 25 января 2652 г.

Первый вопрос следующего разговора задал Скиннер. Видно было, что ему непросто начать беседу после сделанного накануне признания:
– Ты получил моё письмо?
– Да, вчера,
– посмотрев в глаза Рэю, Уэсли кивнул, давая понять, что их отношения остались прежними, – Все нормально.
Эти заурядные слова многое значили для штурмана. Он словно выдохнул и распрямился, переступив что-то в себе. Дальше можно было вести обычную дружескую беседу:
– Что, ты надумал насчёт «Орла»? Ты где сейчас?
– В Штабе, –
Джонни презрительно сморщился, – Мальчиком на побегушках. Важных дел мне не доверяют. Там же надо быть серьёзным, правильным. А я не вышел ни возрастом, ни… – он передразнил кого-то, – «Характер такой дурной»… Бумажки-то перекладывать!
– Бояться – потеряешь? –
поддел Скиннер, – Или пропадут?
– Да больше бояться, что потеряю. Конечно, если б началась какая-нибудь бойня, меня быстро бы отправили. Погибнет – хорошо, не погибнет – ещё лучше. Мы же мясо пушечное,
– он вздохнул, – Надоело всё… Да тут ещё случайная работа подвернулась – привожу в порядок финансы одной частной фирмы. Вот сдам отчётность – и к вам.
– Да-да-да, ты же у нас, кроме всего прочего, финансист I категории
, – вспомнил Рэй, – Тогда я спокоен за их бюджет, – он опять поддразнил приятеля, – А руки-то, поди, чешутся?..
– Да нет, –
вяловато ответил Джонни, думая о другом, – Как-то не чешутся…
– Ага, –
рассмеялся Скиннер VIII, – Они не чешутся, они сразу загребают.
– А-а, что тут загребать-то?
– тоном утомленного миллионера спросил Уэсли, – Жалкую мелочь?
– Не стоит мараться, да? –
улыбнулся собеседник, – Тогда мы тебя тем более ждём. Приезжай поскорей, а то у нас и в финансовых делах полный бардак. Наши наглецы требуют прибавки к жалованью!
– Ого!
– посочувствовал Джонни, – Да им палец в рот не клади – до пояса откусят.
– Целиком проглотят! –
подхватил Рэй, – Ушлые ребята, ушлые…
Он перехватил внимательный взгляд Джонатана и понял, что тот оценивает произошедшие с ним перемены. Внутри у штурмана опять ёкнуло и тоскливо сжалось. В разговоре случилась замеченная обоими секундная заминка. Перебарывая неловкость, Скиннер попытался возобновить лёгкую болтовню:
– Не понимаю, куда им сейчас столько денег? Где их тратить в космосе? Разве что на всякую мелкую ерунду? Видел на чертежах киоски возле лифта? – Джонни закивал, радуясь, что Рэй вытащил его из стесненной паузы, – Так всё равно на корабле наличные не ходят.
– Уже легче, –
вздохнул Джонни, но тут же нахмурился, – А на планетах чем будем расплачиваться?
– Правда, чем? –
озаботился непрактичный Рэй и припомнил, – Ах да, в нижних трюмах где-то золото было…
– В трюмах налётчики не найдут. Тем более, если оно в дальнем углу хранится…
– Думаешь, там его много? Ровно столько, сколько необходимо для дипломатических нужд… Какие ещё налётчики?! –
запоздало среагировал навигатор .
– Мало ли желающих… – почесал нос Уэсли, – Обычные налётчики, пираты. Недавно у Лалии ограбили корабль с золотом. Но если его там у вас немного, если о миссии, правда, никто не знает… может и проскочим, – он кивнул сам себе, – Охрана в трюме есть?
– Четверо постоянных трюмных. Можно считать их и за охрану,
– успокоил Рэй.
– Я Пушка своего возьму, – решил Уэсли, – и никаких охранников не надо.
– Что ещё за Пушок? –
спросил Скиннер, помня о явлении Доминика.
– Икарийская трехголовая собака, – порадовал Джонни, – Серебристая шерстка …и три зубастых пасти. Сторож надёжный – никто не рискнёт подойти.
– Он большой? –
подозрения Рэя усилились, – Этот твой трёхголовый?
– Нет, –
уронил Уэсли, – Представь себе детёныша нарру. Вот такой примерно.
– Да ты что, сдурел?!
– Скиннер аж взвыл, – Чем мы его кормить-то будем? Техниками?
– Трехголовые икарийские собаки питаются чистой энергией,
– обиделся Уэсли, – Они очень экономичные. И редкие. За ними, знаешь, какая охота? Пушок мне случайно достался, щенком.
– Мало нам флунского хомяка докторши, твоего Доминика, так теперь ещё, прости Господи, трёхголовый Пушок,
– смешно загоревал Рэй, – Я ведь теперь все ночи прислушиваться буду – не трюхает ли по коридору это чудовище.
– У настоящего мужчины должна быть настоящая собака, –
изрёк Джонатан с великолепным апломбом.
– Надеюсь, он там и будет сидеть, в трюме? – опасливо спросил Скиннер, которого, видимо, надолго лишила покоя перспектива наяву увидеть сию кошмарную картину, – На цепи?
– Да я его прямо у сейфа посажу, – подумав, решил Уэсли, – Зачем же цепь на дубе том?
– Дубе?!.
– ухватился за слово штурман, – Дубе? Он хоть какой в обхвате?
– Ну, –
врастяжку ответил насмешник-артиллерист, – Вот как раз с дуб и будет.
– Это все три шеи?
– захотел внести ясность Рэй, – Или одна? Он кусается?
– Если ты не полезешь в сейф за золотом… –
угрожающе начал финансист.
– На фиг оно мне? – Рэй махнул рукой, – Мне денег хватает, – он вновь деланно огорчился, – Тьфу, Уэсли, все разговоры с тобой заканчиваются каким-нибудь сюрпризом.
– Да! –
приосанился Джонни, – Такие мы сюрпризопреподносящие!
– Ага, сюрприз за сюрпризом, –
якобы печально вздохнул Рэй, чувствуя глубокую благодарность за то, что друг ни полусловом не заикнулся о теме, стоявшей за всеми шуточками непроглядной тенью, – А нельзя какой-нибудь приятный придумать, а? Я через неделю ещё позвоню. А ты подумай.

+1

9

Воскресенье, 31 января 2652 г.

Колебался Уэсли недолго. Несмотря на формальную занятость, на самом деле Джонатан в настоящий момент был свободен, как птица. Экспедиция заинтересовала его. На другой день он явился на работу с твёрдым намерением уволиться. Но сначала внаглую пришёл к начальнику своего отдела и выложил все карты, потребовав рассказать всё, что известно о предстоящей миссии «Орла». Чего-чего, а переть напролом Джонни при необходимости умел. От его наглости Кадыбердыев опешил, но ради того, чтоб сплавить такое «сокровище» под начало кого-нибудь другого, шеф пошел на некоторое служебное нарушение и, порывшись в штабных информационных закромах, выудил оттуда полный отчёт о строительстве судна, цели похода, и составе уже утверждённых кандидатов в экипаж. Грех-то был птичий, а выгода – очевидна. Босс ещё и расписал предстоящую миссию в самых героических красках – пусть этот бузотер летит к чёрту на кулички и расходует свой темперамент подальше от их респектабельной конторы.

+1

10

Воскресенье, 7 февраля 2652 г.

Об этом знаменательном посещении Джонатан рассказывал слушавшему с интересом Скиннеру, когда тот в виртуальном виде появился в его квартире ровно через неделю. Уволиться оказалось недолго. На радостях Джонни решил широко гульнуть напоследок. Когда ещё придётся! Освобождение от оков бюрократии следовало отметить. И он сделал это со всей страстью, на которую был способен.
В затемнённом общем зале бара «Тринадцатый угол» народу набилось битком. Обрывки разговоров доносились из-за расставленных в просторном помещении столов. Слева что-то горячо обсуждала разновозрастная мужская компания, судя по употребляемым словечкам и выправке – свободных от службы астролётчиков. Повторявшееся слово «Орёл» привлекло внимание Уэсли. Он прислушался повнимательнее к тому, что говорил уже сильно поддатый здоровенный чернокожий пилот. Поддатый, а по носу заехал потом – мало не показалось… боксёр хренов! Вот гад, не мог внятно ответить на простые и понятные вопросы!..
– Ну-ка, с этого места поподробнее, – попросил Рэй.
– Сидел я в баре, – чуть досадуя на скиннеровскую тупость, начал Уэсли, – вдруг слышу, говорят про вашу экспедицию. Ну, я подсел, послушал. Вспомнил, что ты мне говорил, заинтересовался ещё больше.
– Стоп, –
терпеливо дождавшись конца предложения, ответил Рэй, – Этого не может быть. Не могли тебе там об этом рассказывать, ты что-то путаешь. Никто не знает о миссии, она жутко засекречена…
– Ты даже не представляешь, сколько государственных секретов можно услышать там за любым столиком. Сразу видно, что ты давно не ходил по кабакам,
– сказал Джонни.
– Да какие кабаки! – отмахнулся Рэй. – Сидим на базе, как тараканы запечные. Нас и не пускают никуда, чтоб языки не распустили ненароком, а тут… – он был растерян и раздосадован, – Чего ты-то так долго резину тянешь? Почти все уже на месте.
– Были проблемы. Одно дело, когда ты спокойно рассказываешь о госсекретах в баре за кружкой пива,
– с кривой усмешкой признался Уэсли, – а совсем другое, когда ты дерёшься и орёшь о них на весь этот бар.
– А, так мы по-прежнему орём и дерёмся?
– самым светским тоном осведомился Рэй.
– А как же! – просветил штурмана-затворника Джонни, – Одно слово – Джонатан Уэсли. Я думал, всем об этом известно.
– Не всем. Я же не видел тебя с фингалами.
– Только ты и не видел. А мы такие…
– Знаю-знаю, –
перебил Скиннер VIII, – сюрпризопреподносящие. Всё оправдываешь звание настоящего мужчины?
Джонни неопределённо хмыкнул. Рэй качнул головой, нахмурился и вернулся к неприятному открытию:
– Значит, о нашем полёте уже каждая встречная-поперечная пьянь болтает? Тогда скажи, какого дипломата с нами отправят. Полёт-то дипломатический, а никого ещё не прислали. Это ты тоже знаешь?
– Знаю. –
Уэсли сделал свою неподражаемую паузу, – Меня.
Скиннер в изумлении воззрился на приятеля:
– Тебя?! Ты ещё и?.. Джонни, да ты просто уникум!
– Паноптикум я, –
мрачно проворчал Уэсли.
– Надо же, сколько нового можно узнать о человеке, которого вроде бы хорошо знаешь. Ты меня удивил, любезный Джонатан. Наконец-то приятный сюрприз! – обрадовался Рэй, – Что ж, теперь ты уже не сможешь передумать. Я рад. Поздравляю, мистер Уэсли!
– С новым назначением? Спасибо, –
слегка поклонился Джонатан.
В возникшей паузе Скиннер рассматривал обиталище Уэсли – неприбранную холостяцкую квартиру в не самом богатом районе. М-мда, порядка тут могло бы быть и побольше… да и почище могло бы быть… В пылевых отложениях на полу и мебели, пожалуй, впору проводить археологические раскопки. Теперь за взглядом друга ревностно наблюдал астроинженер.
– Чего ты? – спросил он, увидев, как Рэй поморщился.
– А? – отвлёкся от осмотра квартирных достопримечательностей Скиннер, – Нет, ничего. Погода плохая. У нас тут дождь, он на меня плохо влияет, – проворчал штурман, – С утра сегодня, как колода. Нет, честно, состояние совершенно дубовое. Дуб дубом, как твой Пушок. Кстати, как он поживает?
– Пушок-лопушок? Нормально. Да вот он, –
Джонни оглянулся вокруг, поискал пса глазами, – только что тут бегал. Посылает тебе пламенный привет. Из всех трёх пастей.
– Он, что, у тебя ещё и огнедышащий? –
Скиннер уже ничему не удивлялся.
– Нет, – фыркнул Уэсли, – С чего ты взял?!
– Слава Богу! –
Рэй вздохнул с облегчением, – Я уж подумал, привет пламенный в прямом смысле. Значит, он искрит? Или током бьёт?
– Да почему?
– Элементарная логика,
– повёл плечами навигатор, – Если он питается чистой энергией, тогда что отдаёт?
– Ну вот, питается он чистой энергией,
– разъяснил приятель, – а отдаёт её на то, чтобы охранять – бегать, лаять…
– О! Оно даже лает? А только потом кидается?
– Что ты придумываешь?
– Джонатана потешал неплохо разыгранный испуг Рэя.
– Я просто домысливаю, исходя из данных, полученных от тебя.
– Плохое же ты домысливаешь!
– возмутился Уэсли.
– У страха глаза велики. А я его боюсь. Всё думаю, как бы не столкнуться с этим пёсиком.
– Ну, столкнёшься разок…
– заметил хозяин редчайшего животного.
– Не забывай, – следующая шутка Рэя невольно горчила, – мне немного надо, чтобы отбросить коньки. Твой Пушок… лопушок один раз цапнет – и у тебя не будет друга.
– Не цапнет,
– успокоил артиллерист, – если ты не будешь перед ним кричать, руками махать, скакать…
– Скакать?! Я?! –
Скиннер VIII странно усмехнулся.
– Извини.
Джонни понял, что сострил неловко, но Рэй уже улыбался, как обычно:
– В общем-то, в трюме мне делать нечего. Постараюсь сдерживаться рядом с твоей зверюгой.
– Даю тебе день на тренировку, –
предупредил собаковладелец, – Завтра прибудем оба.

+1

11

Понедельник, 8 февраля 2652 г.

Нереально огромная, чуть ли не в полнеба, полная луна, будто выкованная из звонкого призрачного серебра, вставала над гребнем холма, который казался на фоне поднимающегося лунного диска плоским, угольно-чёрным, острым и зазубренным. Рэй заворожённо смотрел в окно. Почти так же прекрасно, как на Коре, когда раз в году две луны достигают полноты одновременно. Давно не видел такого шикарного полнолуния! То, памятное гейдельбергское, меркло в осеннем тумане по сравнению с этим. Сейчас ночь была по-зимнему ясной, стылой, и вой койотов раздавался вроде бы совсем недалеко, витиеватыми переливами.
Впрочем, штурман мог бы определить, что полнолуние наступило, даже не видя его – по своему взвинченному состоянию. В комнате было темновато, горел только ночник.
За дверью кто-то застенчиво поскрёбся.
– Открыто! – крикнул Скиннер, с трудом отводя взгляд от луны, притягивавшей, как магнит, – Уэсли? Ты? – радостно удивился он, увидев в ярком свете из коридора входящего светловолосого человека, – Прилетел всё-таки? Мы весь день ждали.
– Задержался немного. Пока добрался, пока капитан меня представил команде… И сразу к тебе. Чего новенького произошло за это время? – спросил Уэсли, усаживаясь напротив Рэя за стол у окна, – Как настроение?
– Настроение? –
без улыбки посмотрел на него Скиннер, – Оно у меня всегда хорошее, ты же знаешь. Тем более, ты приехал. Вот уж чему я рад! Ты отличный друг, Джонатан Уэсли, позволь это сказать сейчас. Как ты выражаешься, «лучше поздно, чем никогда».
– Что-то в эти дни все словно сговорились. Все как один норовят сказать, что я хороший друг. Неужели правда? – растрогался Джонни, – Я вообще-то человек сложный, не с каждым пойду на контакт, но уж если вцеплюсь в кого-то, то всё… в тебя, например, – и он провозгласил с ироничным пафосом, – «Они сошлись – вода и камень, стихи и проза, лёд и пламень!»
– Джонни, ты в уме? –
хмыкнул Рэй самым непочтительным образом, – Да мы два сапога пара, причём сразу это поняли.
– Ну ладно, ладно, погорячился я, –
облокачиваясь о стол, заулыбался Джонни, – Ну сказал для красного словца, бывает… Ну, приукрасил немножко свою персону, – признал Уэсли, – А то подумаешь, что я без пяти минут алкоголик, не вылезающий из третьесортных кабаков. Не всё так печально, Рэй!
– Ничего я не подумал. Ты всего лишь нормальный, живой, страстный человек. Такой же, как я. –
Скиннер сел посвободнее, и, откидываясь на спинку кресла, опустил глаза. – Просто у тебя есть куда приложить энергию, и есть возможности, которых у меня, например, больше нет.
– Это да,
– согласился Джонатан.
– Вот видишь. Кто я такой, чтобы тебя судить? – штурман смотрел теперь в окно, на его скулах ходили желваки, – Я же теперь вообще не гожусь как пример собственно человека.
– Но я не согласен, что ты человек только на одну десятую. Это ведь неправда!

Астроинженер взглянул на Рэя почти умоляюще, не зная, какими словами облегчить боль его несчастья, и понимая, что время недомолвок прошло, он должен хотя бы попытаться сделать это.
– Брось, Рэй! Бывают здоровые люди, но такие ничтожные, что их и вовсе за людей нельзя принимать, – утешение вышло нескладным, Уэсли разозлился на себя, и заключил почти сердито, – Да ты Человек с большой буквы! Так что не надо ля-ля!
–Да-да! –
горько усмехнулся Скиннер, – Человек с большой буквы Че… Обойдемся без штампов. Работа в гарнизонной газете испортила тебе вкус… О, Джонни, смотри! – Рэй вдруг показал на что-то в окне.
По острому, как лезвие бритвы, верхнему краю холма, черным силуэтом врезанном в бледное серебро лунного щита, неслись другие, подвижные силуэты – цепочка бегущих рысцой койотов. Джонатан успел увидеть промельк живых теней, изумительно чётких на серебряно-белом фосфорическом круге, до того, как они слились с чернотой ночного неба. Лунный свет упал на лицо Уэсли особым образом, или он действительно побледнел, прошептав слова, которые и два года спустя отдавались у него в ушах: «Если в полнолуние воин пойдёт за койотом, то найдёт потерянный Путь…»?
Скиннер взглянул на него с недоумением – фраза, похожая на заклинание, звучала необычайно таинственно даже для Джонни…

+1

12

Вторник, 9 февраля 2652 г.

Луна бесстыдно таращилась в окно. Уэсли до крайности беспокойно провёл первую ночь под Съюдад-Оберегоном. Две причины заставили его ворочаться до рассвета.
Во-первых, хоть Джонатан и слышал раньше краем уха о случившейся с другом беде, и Скиннер написал ему всё достаточно откровенно, но узнать и понять – разные вещи. Он и не предпо¬лагал, что всё настолько серьёзно. Джонни прокручивал в уме состоявшийся очень нелёгкий, эмоционально насыщенный диалог, чувствуя, что чего-то не досказал… До сих пор у них были лишь прикольные разговорчики, трали-вали, а теперь наступила та самая, очень напряженная «личная встреча», когда Уэсли должен принять Рэя новым. Таким, каким тот стал.
Думал, будет просто. Напрасно. Друг ведь действительно изменился. Джонни-то знал его человеком весёлым, здоровым, полным сил, а теперь Скиннер VIII не то чтобы слаб, хотя и слаб тоже! – но очень уязвим, и, к тому же, он не совсем человек… Так что первыми чувствами Уэсли при настоящей, а не видеовстрече лицом к лицу, были растерянность и удивление, но Рэю он постарался их не показывать.
Во-вторых, астроинженер не мог избавиться от стучащего в голове вопроса – а как бы он сам повел себя, если бы попал в такую ситуацию? Ответа он не знал, и сколько ни раздумывай об этом, представленное будет далеко от истины. Ближе к утру Уэсли пришёл к выводу, что Скиннер – всё равно Человек с большой буквы. Как бы тот не насмехался, Джонни сказал искренне. Ведь даже на меньшей беде многие ломаются, плюют на себя, а Рэй не только себя поборол, но ещё и снова стал вести активную жизнь, даже принимает участие в предстоящем путешествии.
Путешествие.… Почти два года назад Уэсли, потеряв смысл собственного существования, сам просил благословения на Путешествие. Окончательное Путешествие… Слово это снова отдалось эхом того же глуховатого голоса, что говорил о койоте в полнолуние: «Можно придумать сотню причин для Путешествия, но нужна только одна, чтобы жить…»
Значит, Рэй её не нашёл. Вот оно что!.. «Койот – это дух, пробуждающий к жизни». Всё наконец сошлось, шарада Большой Серой Совы отгадана. Отбросив одеяло, Джонатан встал, попил холодной воды из-под крана, посмотрел в окно, и снова улёгся в смятую постель. Полная луна пялилась в комнату. Койоты выли и выли, нагоняя тоску…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (15-01-2011 18:49:59)

+1

13

Понедельник, 3 июня 2645 г.

…Он постарался не скрипнуть дверью чулана. Круглое пятно света от фонарика выхватывает стеллажи с рядами банок тётиных солений-варений, перевязанные бечёвками кипы старых газет и журналов на ящике с его давнишними игрушками, сверкающий никелем дядин велосипед. Ага, вот и сваленная в угол ненужная утварь – тазы с отбитой эмалью, худые кастрюли без крышек… луч останавливается на оцинкованном ведре без ручки, в котором торчат древесные ветви. Их-то он и пришёл забрать.
Осторожно, надеясь, что тихо защёлкнувшийся замок входной двери не разбудит домашних, юноша выходит из дома. Не дай Бог, тётя Сара опять застигнет ехидным вопросом: «В ночное?». Стараясь прокрасться бесшумно мимо слепых окон, он выскальзывает на улицу, где горят редкие фонари. Ночь прохладная, ясная, хотя ей полагалось бы быть тёмной – только послезавтра вечером Оноссеа явит на востоке свой вогнутый узенький ободок, однако фонари и частые звёзды на распахнутом на-стежь небе  Пятой Луны дают достаточно света, чтобы не спотыкаться. Да нет, дорожка хожена-перехожена, он дотопал бы через две улицы даже с завязанными глазами.
Рокот моря стихает по мере удаления от побережья. Как всегда, поглядывая на звёзды, алмазной пылью осыпавшие тёмно-синий небесный купол, Джонатан чувствует благоговейный восторг – то чувство, которое, наверное, дóлжно испытывать в церкви. Подумать только, почти у каждого из этих далёких светил есть свой мир, сложный, неистовый и прекрасный… во Вселенной столько мест, где он ещё не был, но побывает обязательно.
На перекрёстке Джонни зажимает под мышкой слабо зашелестевшие ветки югзоры серебристой, охлопывает себя по бокам – надо же, зажигалка и едва начатая пачка «Лорди» целы. Значит, их не нашла тётушка. Смешная она. До сих пор считает его бестолковым пацанёнком – шарит по карманам куртки, а когда застаёт его предутреннее возвращение, непременно озабоченно обнюхивает – не пахнет ли от него куревом, не выпил ли названный сын. Следя за тем, как мерцает красный огонёк сигареты, Уэсли почему-то думает об этом совершенно без злости, даже усмехается благодушно, вспомнив ежевечерний дядюшкин вздох: «Патлы-то подстричь бы надо»…
Говорится это без особой надежды – всё равно племянник сделает по-своему. Дядя Майкл привык к жалобам на него. В свои восемнадцать драчун Джонатан считается грозой местной Космоакадемии. Парней из своего микрорайона он не трогает, ведь все они – его знакомые, приятели и друзья, но уж по месту учёбы Уэсли ни одному потенциальному обидчику не даёт спуску. В нечастых по этой причине увольнительных он отчаянно кутит, а потом лупит всех без разбору, как подобает, по его мне¬нию, настоящему астролётчику.
У него, опять-таки как подобает, есть подружка – Дениза Муре, девчонка из соседнего квартала, такой же сорванец в юбке. В отпуске у Джонатана среди дня не находится ни минутки для неё, постоянно отвлекают важные дела – несмотря на сторожевую тётю, он, не просыхая, пьёт дешёвый портвейн с дружками, бьёт тех, кто ему не нравится, и, вполне заслуженно получая от сильнейших, бывает бит сам. Но всё же выкраивает время и приходит к своей озорной девчонке – обязательно ночью, обязательно слегка пьяный. Одно слово – романтик!
Пепел серым столбиком падает на асфальт. Заслышав торопливый топоток сзади, будущий астроинженер резко оборачивается, сузив глаза.
– Привет! – заискивающе бросает, поравнявшись с Джонни, Себастьен Бодю, тощий кадет-очкарик с первого курса.
– Ну привет, – цедит Уэсли, и, не целясь, бросает окурок точно в центр урны.
Очкарик крысёнком прошмыгивает мимо. Эка он стрекача дал! Ладно, пусть сегодня мальчик гуляет… У Джонатана нынче есть заботы поважнее, чем догонять его и доказывать, что граница седьмого квартала на замке. Есть и дела поинтереснее, чем скакать под грохот музыки на дискотеке.
Наполненные светом прозрачные коробки трамваев маняще позванивают, догоняя его, но парень лишь ухмыляется им вслед. Ноги Джонни отмахивают вторую улицу за считанные минуты. Садовая калитка отзывается немилосердным скрипением – понятно, петли сто лет не смазывали, да и саму её давным-давно перекосило. Прийти, что ли, завтра с инструментами, поправить?.. Или оставить как есть, чтоб сигнал подавала, вместо раздолбанного могучим кулаком дверного звонка?
Джонатан проходит в залужавший, заросший кудрявой каменицей дворик, и останавливается с тыльной стороны неприглядного деревянного домишки. Левый из покрытых трещинами столбов, поддерживающих крышу крыльца – резной, с перехватами и орнаментированными поясками, а правый – просто поставленное вертикально бревно. Дед Денизы, строивший эту декоративную избушку, не успел выточить вторую опору, а её отца никогда не занимала такая чепуховина. Маленькие окошечки прируба вспыхивают – в коридоре включили свет.
Дверь тоже скрипит, но тише, когда из дома выбегает худенькая девушка. Его Дениза, стриженая под мальчика. Его сорванец. На этот раз на ней не юбка, а коротковатые линялые джинсики и просторный льняной балахон, явно с отцовского плеча, но тщательно отстиранный и отутюженный. Девчонка без матери, одна держит дом. Когда-нибудь, может, даже совсем скоро, у неё будут самые красивые наряды, – клянётся себе парень, подхватывая её в объятия.
Дениза встаёт на носочки, закидывает лёгкие руки ему на шею, сияет глазами.
– Пришёл?
– Обещал же… –
он целых двое суток мечтал её поцеловать…
Соседские кумушки чего только не нарассказывают про молодого Уэсли, но девушка счастлива, потому что необузданный Джонни в то же время – нежный и остроумный парень. Он умеет рассказывать интересные истории, умеет рассмешить, умеет порадовать неожиданным подарком. Другие, гораздо более благополучные девчонки из уважаемых и обеспеченных семей откровенно ей завидуют.
– Не будем в дом заходить, ладно? – шепчет она робко, – Папка только угомонился.
– Ладно. Здесь постоим. Что я тебе принёс…
– Джонни вытаскивает из-за спины руку с густым и довольно неряшливым букетом наломанных веток.
Дениза не надувает губок, но он видит разочарование в её тёмных глазах, вернее, догадывается о нём, почти читает её мысли: «Да, нечего сказать, оригинальный подарок… нарвал веник, пока сюда шёл… лучше бы с пустыми руками припёрся!».
– Думаешь, это просто югзора? – в падающей из дома полосе света видно, что молодой человек улыбается, – А хочешь, сейчас будет чудо?
Он обнимает Денизу и ведёт её, непонимающую и чуть обиженную, по тёмному, узкому проулку между небольшими домами, куда свет от фонарей не доходит. Видимо, поэтому тупичок облюбовали прыгучие этоу, безумные маленькие кузнецы, отстукивающие своими платиновыми молоточками по серебряным наковаленкам тонко-звонко. Здесь одуряюще пахнет завезёнными когда-то с Земли ландышами, их запах серебрист и удивительно гармоничен для этой ночи. Джонатан встаёт у поваленного заборного звена в самом тёмном уголке и легонько встряхивает ветки, будто зонт после дождя:
– Тсс, подождём минутку! Сейчас они освоятся…
У него уже немного устаёт рука, когда на большом листе в середине веника неуверенно вспыхивает первая голубовато-призрачная точка на спинке жучка-светляка, за ней, почти сразу – вторая, а дальше – пошло-поехало. Через четверть минуты шершавые, мелко иззубренные, покрытые с изнанки седоватым пушком листья сплошь светятся, словно обрызганные крохотными звёздами. Убедившись, что они, правда, освоились и горят ровно и спокойно, Джонни протягивает растерянной девчонке иллюминированный букет. Дениза встряхивает головкой, откидывая со лба пружинки коротких чёрных завитков и, не дыша, осторожно принимает необыкновенный дар.
– Ой, Джонни… – у неё голосок замирает от счастья. – Ой… это и правда чудо… Я, наверно, никогда этого не забуду…
– Да я просто позавчера тебя с танцев проводил, иду по парку, смотрю, так красиво – куст и светлячки на нём. Я их вчерашней ночью тётиным пинцетом собрал и на листья рассадил. Ты ветки в воду поставь, они опять засветятся, когда стемнеет.

Вдвоём, спрятавшись от тугого, ароматного ветра, они до рассвета сидят на сломанном, скособоченном крылечке, с рассохшимися ступеньками и порогом, порубленным как-то в припадке алкоголической лихости её папашей-забулдыгой. Девушка никак не может наглядеться на россыпь светлячков.
– Через пару лет выйдешь за меня замуж? – он накидывает на неё снятую с себя куртку, – Я детей любить буду, тебе помогать… пироги печь с картошкой.
– С картошкой? –
счастливо смеётся она, – Со своего огорода?
– Куплю я её. В магазин пойду и куплю. Астролётчики бедно не живут. А выйду в отставку, мне, как военному, пенсию будут хорошую платить…
– Ты доучись сперва, мой адмирал…

…Астроинженер неловко вытер кулаком мокрые глаза. Дениза… «Твои густые, тёмные ресницы – как два крыла, гото¬вые взлетать»... Дениза… Маленькая и слабая, как светлячок на листе, не нужная никому в целом мире, кроме того, кто заметил её нежное свечение во тьме…
В начале третьего года обучения Джонатан, заканчивая базовый для всех курс пилотов, на месяц был направлен практиковаться в высадках и выживании на одну из не окончательно освоенных планет, а когда вернулся… Узнал, что его Денизы нет больше. Две недели назад она подвернулась под горячую руку с топором папаши-алкоголика. Уэсли, забияка Уэсли один проплакал всю ночь на кладбище городка. После этого потрясения жизнь Джонни изменилась кардинально. Нет, строптивый нрав остался при нём, но Космоакадемию он закончил лучшим на курсе.
«Я сохраню на память тёмный локон – он сбережёт от тысячи невзгод»… Он и берёг Уэсли, пока обвалившиеся во время бомбежки своды соляных шахт на Камараджу не завалили манатки только-только вставшего в караул космодесант¬ника. То, что он сам остался в живых тогда, можно считать последним действием медальончика-оберега. А после всё пошло кувырком...
Дениза… Восьмой год пошёл со дня её смерти. Старая боль, загнанная глубоко-глубоко внутрь, почти не беспо¬коила Джонатана, а теперь, растревоженная ярким сновидением, тупо ныла где-то в области сердца…

+1

14

Глава третья
БУДНИ

Понедельник, 23 марта 2652 г.

Тридцать восьмой день полёта подкатил к середине. Скиннеру, коротавшему часок-другой дневной бессонницы перед вахтой в обществе старого друга, нравилось искусственное окно Джонатана, окно с высоким и широким подоконником, удобным для того, чтоб на него можно было залезть и посидеть. Казалось, рамы у окна легко открыть и почувствовать напор морского ветра, ведь за стеклом был океан с белыми чайками и шумом прибоя. Смотреть на него, что может быть лучше? Создавалась впе-чатление, что находишься в небольшом бунгало, стоящем на берегу: несколько метров по жёлтоватому песку – и вот она, вода!
– Как называется это место? – спросил давно молчавший штурман.
– Лурандо, – ответил Уэсли.
– Красиво…
Джонни как раз и сидел боком на подоконнике, обняв согнутую в колене левую ногу, смотрел на сияющие волны морского залива, где он любил бродить по берегу, на мечущихся чаек. Не поворачиваясь, он вдруг негромко спросил:
– Слушай, Рэй, а куда мы летим, а?
– У-у, Джонни, спроси чего попроще! –
не обрадовался новому повороту иссякшей беседы Скиннер VIII, – Куда мы летим теперь, даже боги не знают. Если, конечно, тут какие-то боги завелись уже.
Джонатан обернулся к говорящему. Лицо Уэсли было серьёзным и хмурым – он хотел знать своё будущее:
- Нет, ты мне скажи, мы что теперь – заперты в своём корабле, как шпроты в банке?
– Угу, –
кивнул штурман, – Как шпроты. Или как селёдки, Джонни. Ты всё правильно понимаешь.
– Значит, мы можем лететь так неизвестно куда хоть год, хоть десять лет? –
прямо и резко спросил Уэсли.
– В принципе – да. – Скиннер ответил так же прямо, но куда спокойнее, – В теории хоть не одно столетие. Но на практике, конечно, мы когда-то… – он вздохнул, – куда-нибудь обязательно попадём.
Астроинженер внимательно взглянул на сидящего рядом Рэя – он не мог постичь странного безразличия в его голосе и полуопущенном взгляде, обращённом, кажется не вовне, а внутрь. Самому Джонни очень не нравилась перспектива вечного «в теории» полёта в неясном направлении. А также обязательного практического попадания «куда-нибудь». Знал он эту практику! Неприятностей с ней не оберёшься, к гадалке не ходи.
– Тебе будто всё равно, – Джонни не смог скрыть упрёка, – Как будто неважно, куда мы попадём.
Скиннер почти беззаботно пожал плечами, скрестил руки на груди:
– Ну, допустим, сломаю я себе голову над этим, толку-то что? Это что-нибудь даст?
Пришла очередь Уэсли пожимать плечами.
– Ты должен быть доволен, это же настоящее приключение, – Рэй улыбнулся невесело, – А ведь как всё скучно начиналось, правда? Думали, будет обычный полёт, обычный контакт. Прилетим, отношения тёплые установим. Мир-дружба-жвачка на вечные времена. Как со всеми остальными, – улыбка Рэя стала откровенно горькой, – Никто же ни разу не сказал с порога что-нибудь типа «Иду на вы». Да ещё и платить за такую увеселительную прогулку обещали неплохо.
– Я не из-за денег полетел!
– вскинулся Джонни.
Он вовремя захлопнул рот, чтобы в запальчивости не брякнуть лишнего – Скиннеру совсем не нужно знать о разговоре Большой Серой Совы с дымом и о настоящей причине, по которой он, Джонатан, награждённый именем Зеленоглазый Сын Облаков, согласился на этот полёт.
– Да знаю я, – устало умерил его негодование Рэй, – Знаю, успокойся. И я не из-за денег. Как, наверно, и никто из наших. Разве что Мэтьюз решил свои финансовые дела поправить.
– Я думал, полетим, они нам что-нибудь дадут, мы им что-нибудь дадим, –
с дипломатической простотой объяснил цель миссии Уэсли, – и все будут счастливы.
– Так и было бы,
– зевнул Скиннер VIII, – если бы не одно большое «но»…
Вновь установилось молчание. В окне сияющая золотая монета солнца падала за морской горизонт, словно в щель копилки. Как полновесная плата за прожитый день. На спинках волн появились алые закатные отблески…

+1

15

Понедельник, 1 апреля 2652 г.

Комп равнодушно принял последнюю цифру. Теперь до утра будет работать автопилот. Скиннер устало выпрямился, по позвоночнику протяжной волной прошла судорога и спина заболела уже не предупредительно. Долгая смена закончилась. Сидящий рядом командир заложил руки за голову и всласть потянулся. Пилотское кресло под ним жалостно скрипнуло.
– Ну, всё? – нетерпеливо спросил он своего соседа у пульта.
– Всё, – ответил тот.
Командир ещё покрутился в удобном кресле, которому, похоже, больше понравилось это весёлое упражнение, чем многочасовая неподвижность – оно раздумало скрипеть. Саня зевнул и искоса внимательнее взглянул на своего штурмана. Человек в инвалидной коляске ещё упирался рассеянным взором в экран, где разноцветные разводы и столбцы чисел бесшумно сменяли друг друга. Мягкие отсветы играли на его слегка осунувшемся лице. На миг Романову стало неловко – если он, здоровый, с трудом высидел нескончаемое дежурство, то каково было его напарнику?
– Устал? – мягко спросил Александр.
– Да нет, всё нормально. – Рэй Эдвард обернулся и встретил взгляд командира.
Освещение в рубке уже час назад изменило оттенок, означив приход ночи, но оба только теперь обратили на это внимание. Командир – потому что в синеватом свете не разобрал выражения тёмных глаз своего напарника, а напарник – потому что понадеялся получше это выражение спрятать. Он не покажет, что терпение давно на исходе. Даже запоташнивало, настолько он устал.
Уэсли проскользнул в Главную рубку на редкость вовремя. Командир уступил ему пилотское кресло, Скиннер VIII молча отвёл коляску, чтобы освободить место для отодвинутого в начале смены другого сиденья, которое подтаскивал Тюбик, материализовавшийся вслед за Джонатаном. Мунин, штурманский компьютер Главной Рубки, не должен подвести.
– Готовы? – для проформы спросил Саня.
Сменщики согласованно кивнули. Астроинженер Уэсли – человек надёжный, несмотря на горячность, куда не надо не полезет. Тюбик же займётся своими прямыми обязанностями – опять будет пытаться найти связь хоть с кем-нибудь. Хоть с чем-нибудь. Возможные огрехи Кент и Вителли утром исправит младший штурман Мэтьюз. Можно не беспокоиться, впереди восемь часов отдыха.
– Тогда мы пошли спать.
Была идея воспользоваться личным телепортом, как сделали после вахты техники. Но первому пилоту хотелось размять длинные, затёкшие ноги. Рэй же вообще старался не рисковать и придерживался старого принципа «Бережёного бог бережёт». Саня пропустил коляску Скиннера вперёд. Створки дверей сомкнулись за подвахтенными. Теперь и для них наступила ночь.
Коляска ехала по коридору вдоль кают командного состава, сама притормаживая в нужных местах каждодневного маршрута. Командир, он же пилот номер один, молча шагал рядом. Разговаривать было не о чем, да и устали оба. Романов жил напротив Скиннера в точно такой же комнатушке.
– Слушай, мне всё-таки не нравится, как ты выглядишь, – первый пилот взялся за ручку двери, – Вид у тебя совсем неважный.
– Думаешь, у тебя лучше?
– притворно обиделся Рэй.
– Не знаю, мне себя не видно. Тебе нехорошо? Позвать Хелен? – встревоженный Александр отпустил дверную ручку.
– Перестань, бога ради. Никого не надо звать. Просто устал. Ничего особенного. Завтра всё будет в порядке.
– Ладно, спокойной ночи! –
отступился Романов, и наконец толкнул дверь на себя.
– Спокойной ночи! – откликнулся Скиннер VIII, закатываясь в свою каюту.
Правой рукой Рэй толкнул дверь, чтобы она захлопнулась. Щелкнул простой замок. Наконец-то он один!.. Проклятье, он снова один!..
Рэй зачем-то оглядел знакомое до последней несуществующей пылинки помещение. Чуть шершавые бежевые стены, напротив двери – ортопедическая кровать, рядом с ней, в изголовье, маленький столик под орех, с множеством невидных сейчас низких ящичков за дверцей тумбы. На крышке – белый поднос с прозрачным кувшином и простым стаканом, несколько мелких предметов: часы, старомодный бумажный блокнот с карандашом. Вдоль стен – пара мягких стульев, стенной шкаф. Как хорошо, что офицерам полагается отдельная комната…
Очень хотелось сразу лечь, но нужно было закончить ещё несколько мелких дел. Штурман подъехал к узкой светлой двери, которая отодвинулась в сторону. Уборная сияла чистотой и белизной. Небольшая ванна матово поблёскивала выпуклыми боками. Нет, сегодня только обязательные процедуры! После мучительного туалета быстро почистить зубы и умыться. Отражение в зеркале над раковиной не понравилось ему самому. Командир был прав. Рэй попробовал улыбнуться, но со¬четание глухой тоски в глазах и неуверенной улыбки выглядело ещё жалобнее. Ладно, там видно будет, утро вечера мудренее. Дверь за спинкой кресла скользнула в пазах, закрываясь.
Коляска приблизилась к кровати. Кнопка тормоза западала – давно надо показать немудрёный агрегат техникам, но в теперешней суете это откладывалось со дня на день. От троекратного похлопывания по постели покрывало цвета сливок плотным рулоном свилось в изножье. Отогнув одеяло и взявшись за поручень, Рэй легко подтянулся, одним длинным движением вынул из инвалидного кресла своё непослушное ниже пояса тело, одновременно разворачиваясь, и стиснув зубы, перелез на койку. Даже это привычное усилие сегодня всколыхнуло боль.
Немного отодвинув коляску, чтоб не мешала, он начал раздеваться. Стараясь не двигаться резко, наклонился, отодрал липучки ботинок, осторожно снял тяжелую обувь и переставил её поглубже, к кроватным ножкам. Медленно расстегнул и снял светло-серую форму, опрятно свер¬нул её и положил на не остывшее ещё сиденье кресла.
Руками Рэй втащил ноги на постель, по одной, сначала правую, потом левую, руками же выпрямил их, поудобнее устроив под тонким тёплым одеялом. Неловко вытянувшись, левой рукой достал со столика свой телепорт, куда вмонтирован крохотный дистанционный пульт – кресло развернулось, объехало кровать и аккуратно встало вплотную к левой от входа стене. Кажется, всё.
– Свет! – негромко сказал он, и сам слегка удивился тому, как странно прозвучало одинокое слово в пустоватой каюте.
Круглая лампа в середине потолка неспешно гасла. Наконец он лёг, ощутив лопатками твёрдую эластичность матраса. Голова опустилась на жесткую, затейливо выгнутую подушку, сохраняющую раз и навсегда приданную ей форму, так что изгиб шеи попал точно на ребристый валик, а затылок – в покатую впадину. Рэй ненавидел своё прокрустово ложе, ведь на нём почти каждую ночь поджидала мука, избежать которой было невозможно. Но без этой специальной лежанки боль стала бы просто непереносимой, и сквозь ненависть пробивалось невольное уважение. К тому же, наличие такой кровати стало требованием корабельного медика – лишь при неукоснительном соблюдении этого условия доктор Хелен Кент согласилась принять его в число подопечных. Пришлось уступить. Как пришлось смириться с еженедельным медосмотром – вторым условием Кент. К счастью, до пятницы ещё три дня. За это время можно привести себя в норму, отдохнуть – не всякий же день будет таким тяжким. Может быть, въедливая рыжая докторша опять ни о чём не догадается.
Перед закрытыми глазами снова поплыли столбцы цифр. Весь вечер Рэй следил за ними, выискивая ошибки, и отрешиться от них получится не скоро. Теперь они будут бежать зеленоватым светящимся водопадом, занудно перемигиваясь, даже во сне. Если сон вообще соизволит прийти. Спину вновь настырно грызли мелкими, острыми как иголки зубками маленькие злобные лисы-невидимки.
Полной темноты в каюте никогда не было – светилась часть стены, которой Рэй сам придал вид окна старого дома на Коре, деревенского окна своей комнаты. С частым переплётом, во всех милых деталях, с торчащими из-за высоких кустов сирени соседскими крышами и уличным фонарём наискосок. В своём выборе Скиннер оказался не оригинален – насколько он видел, в каютах у всех светились разнообразные окна с родными для жильцов ландшафтами.
Скорее всего, опять лежать всю ночь, уставясь то в потолок, то в световую панель, с холодной досадой следить за тем, как друг за другом над деревьями поднимаются две ясные корианские луны. Ненастоящие луны в ненастоящем окне карабкались по ненастоящему небу…
Постель незаметно нагрелась. Ветви деревьев, сверху голубовато-серебристые в лунном свете, беззвучно покачивались от ночного ветра, как водоросли на дне мелкой реки. Рэй усмехнулся, поняв, что мысленно сравнивает одну иллюзию с другой. Боль поутихла, если что-то уже показалось забавным. Веки сонно слипались…

+2

16

23 ч 45 мин, четверг, 14 августа 2649 г.

…Инги давно зарились на новую колонию Конфедерации. Когда поступило сообщение о гибели «Орлана», «Ётун» прибыл первым. Прибыл, чтобы погибнуть. Прибыл, по приказу верховного командования передав на Скэн, что для воинов Земли это – исполнение старых заветов, давних долгов, что люди пришли подтвердить первые и вернуть вторые, что для них честь – принять возможную смерть в бою плечом к плечу с союзниками-кангу, как это бывало прежде. Словом, вполне патриотическая бодяга. Такого рода речи стоят дорого, правда, платит за них обычно не тот, кто сочиняет.
После вытряхивающего душу прыжка через Колодец Юлькезра, мгновенно сменившего рисунок звёзд в иллюминаторе внешнего обзора, сразу становится ясно – им не выпутаться без потерь из этой истории. Они видят, как надвигается на «Ётун» огромная, плоская… очень, неправдоподобно огромная… и плоская, как блин, тёмно-стального цвета махина, с мелкими зелёными огоньками по краям и слепяще-ярким белым огнём в центре. Из этой пульсирующей сердцевины, в ответ на тщетные попытки людей пробить хотя бы силовую защиту, а не то что броню противника, коротко ударяет толстенный огненный столб, прицельно в силовую установку фрегата, как только пугающих размеров военный звездолёт зависает прямо над ними. Маленький, по сравнению с этим чудовищем, юркий «Ётун», наверно, может уйти в сторону, но не успевает. Куда делась прославленная реакция пилотов 1971-го дивизиона 14-й дивизии 2-го сектора Космофлота? Ведь корабль иинглаян наплывает не так уж быстро…
Что заставляет Вальге и Жанну медлить? Почему они, вместе с остальными, лишь смотрят, как громадина накрывает их сначала тенью, а потом и корпусом?.. Причина есть – позади них вертится плохо вооружённая, полуразрушенная боевая орбитальная станция с сотнями людей и кангу, и красноватый скалистый Скэн с полумиллионным населением… Пока фрегатом могут управлять пилоты, «Ётун» отвлекает огонь на себя.
В школе на уроке древней истории детям на Коре рассказывали земную легенду о Сурамской крепости на Кавказе. При строительстве она рушилась до тех пор, пока захожий дервиш не сказал тамошнему царю: крепость станет навечно неприступной, если принести жертву – заделать в стену юношу, единственного сына своей матери. Но согласиться на это он должен сам. Такой юноша нашёлся. Звали его, Рэй навсегда запомнил, Зураб. Каменщики стали его замуровывать, и мать, скорбя, издалека с плачем спрашивала: «Где ты, мой сын?» – а он отвечал: «Я здесь, мама, кладка уже доходит до моих колен, до пояса, до губ…» Когда он произнёс это, прискакал тот дервиш и возопил: «Хватит, освободите этого храбреца, испытание пройдено, страна, в которой есть такие герои, непобедима, крепость отныне не возьмёт враг!» – и эта легенда, как полагается, закончилась благостно.
«Ётун» – тот же Зураб из легенды, он тоже становится жертвой добровольно, вот только никакого волшебника вовремя не появляется. Основная эскадра подходит через час, когда для них всё уже кончено. То, что Скэн IV спустя две недели был полностью отбит, мелкие судёнышки ингов разгромлены, а планета укреплена так, что больше никто за три года не отваживался сунуться к ней ближе, чем на полтора парсека, служит утешением. Но не для них…

+1

17

Глава четвёртая
ЗЕЛЁНЫЕ МОЛНИИ

Вторник, 2 апреля 2652 г.

Рэй проснулся от собственного крика. Сердце тяжело бухало где-то у горла, вытряхивая липкие остатки ледяного ужаса. Спину резало тупой пилой, нужно было немедленно сменить позу, но со сна и такое простое дело – проблема. Рэй ухватился за холодный правый поручень, и, еле слышно застонав, развернул плечи и корпус. Кровать помогла ему – она сложилась вдоль, мягко и сильно подтолкнула сзади, поворачивая. Левая ее половина постояла торчком, дожидаясь, пока лежащий устроится, потом деликатно опустилась.
Утро за псевдоокном начиналось погожее. На стенах дома Уолленов нежно золотились рассветные отблески. Посвистывала синичка. Рэй посмотрел на часы. Полпятого. Четыре часа отдыха – уже неплохо. Во всяком случае, больше, чем вчера ночью.
Страшный сон застывал в памяти колючей ледышкой, оплывал, терял чёткость. Кошмары приходили очень часто, да штурман не помнил ни одного. Будто они моментально засвечивались, едва он открывал глаза. Но, пропадая, они болезненно сцарапывали зеркальный слой обыденности, обнажая под ней след вязкого страха, холодно светящийся, как слизь бледных ютрабонских улиток.
Пять утра. Шторы в окнах Уолленов раздвинулись – соседи всегда вставали ранёшенько. Глаза ело. Сколько ночей не спал как следует… Бессонница страшно выматывала. Если так будет продолжаться, скоро начнёт делать непростительные ошибки. Может быть, уже допустил их? Вдруг как раз такой незамеченный ляп привёл в дыру? Что, если он, именно он виноват в этом? Нет, нет! Это просто случайность, его не было тогда в рубке. И две недели назад он был в норме, не то что теперь.
Боль не затихала. Рэй снова повернулся, потом ещё и ещё. Натянул плотное одеяло на голову. Пожалуйста, ну неужели нельзя поспать ещё час? Или два? Постарался думать о приятном, представил старую иву на берегу реки. Ту самую неохватную иву, которая лежала в воде. На неё здорово было залезать и греться, накупавшись до посинения… зелёные внутренние дворики Монте-Флёра с песочницами, где на солнышке возились голенькие карапузы… бабушкин любимый розарий… Ничего не вышло, сон не присел больше на его жёсткую постель. Ну спят же люди!..

Квики замёрз на шкафу и спрыгнул вниз, прямо на кровать Кент. Та проснулась, выбранив косматого любимца. Не так уж приятно, если ты отдежурила вахту, а едва заснула, на тебя падает неплохо откормленное животное. На Флуне оно именовалось столь невообразимым сочетанием звуков, что люди предпочитали называть это существо просто «флунский хомяк». С настоящим хомяком его роднило лишь наличие объёмистых защёчных мешков и размеры. Маленький зверёк был популярен как домашнее животное – неприхотливое, добродушное и игривое. Желтоватый лохматенький баловень напоминал помесь муфты, морской свинки, спесивого пекинеса и шаловливой обезьянки. Квики на ворчание девушки внимания не обратил, свернулся кренделем, положил плоскую мордочку поверх своего куцего хвоста и засопел, подавая пример хозяйке.
В окне Хелен жило море. Длинные густо-зелёные волны с кружевными гребешками пены лениво облизывали призрачно-голубой прибрежный песок, мерцающий, словно подсвеченный экран. Слева, до самых сиявших неоном облаков, поднимались конические горы, изрезанные глубокими вертикальными складками. Острые края иззубренных вершин, когда-то извергавших то грязно-бурую, то кроваво-красную лаву, этим утром были облиты режущим светом голубого солнца Анерис. Ландшафт мира, которого больше нет. У неё не поднималась рука изменить вид на панели, хотя смотреть на навсегда потерянную родину временами было непереносимо тяжело. Убрать из окна вид родной планеты – значило признать, что этот мир исчез безвозвратно. Пусть он сохранится хотя бы здесь. В её глазах. В её памяти. В её сердце…

+1

18

Понедельник, 30 октября 2649 г.

…Внизу, под обрывом оранжево-золотые волны оглаживают подножие коричнево-красного каменного кряжа. Открытая веранда двухэтажного коттеджа на небольшой скалистой террасе залита розовым светом вечерней зари. Плетёная качалка Хелен наклоняется вперёд, уютно поскрипывая, когда девушка тянется за прохладным лимонадом в высоком стакане тонкого стекла:
– У меня где-то с месяц назад уже конкретно началось весеннее обострение. Ночами мне снилась Дэйра – это первый признак того, что я шизанулась, – закидывая ногу на ногу, говорит она Янине – сидящей напротив за круглым столом полноватой девушке в купальнике с ядовито-яркими разводами. – Я здесь снова начала шить. Первый раз за год можно по-серьезному сесть за швейную машину и настряпать коротких юбок, а то только пододеяльники да простыни для госпиталя. Надоело. Охота креатива, полёта творческой мысли и всё такое. Господи, что на меня нашло? В этом году всё будет в три раза короче и облегающее. У меня дома нашёлся кусок шайровой кожи, и из неё я сшила хулиганский наряд.
– Завтра покажешь?
– густо накрашенные ресницы подружки дрожат от жадного любопытства, – Ужасно не терпится на него посмотреть! Креативщица из тебя – высший сорт.
– Ещё тётя мне принесла позавчера какую-то ужасную раскроенную кофту. Она с леопардовыми пятнами и я из её части уже сшила себе топ. С абсолютно открытой спиной. Ещё затарюсь шортиками и буду загорать сутками. Под обоими солнцами.

Другое кресло-качалка тоже покачивается и скрипит – нашаривая ногой пляжный шлёпанец, блондинка с глуповато-наивным взглядом голубых глаз восторженно хихикает и не видит, как за её спиной загорелая мужская рука кладёт на подоконник букетик лфун. Их длинные лепестки глубокого фиолетового цвета кажутся бархатистыми. Даже если бы не мелькнула под окном тёмно-русая голова, для Хелен не тайна – кто принёс цветы. Пять минут назад, готовя напитки на кухне, она заметила, как Энди начал подниматься по крутой тропинке, ведущей к Дому на Утёсе.
Приятельница недоумённо хлопает кукольными глазами на загадочную улыбку Хелен. Проследив за взглядом будущего доктора, грудастая Янка оборачивается, выскакивает из заходившего маятником кресла и невежливо хватая предназначенный не ей букет, ахает:
– Ой, смотри, Хелен, цветы! Как романтично!
– До соплей, –
фыркает неведомо когда успевшая оказаться рядом гибкая, рыжеволосая студентка Космоакадемии. Опираясь о раму, она слышит негромкий смех из сада…

Из сада донеслись первые птичьи трели. Скиннеру повезло – он родился и вырос на Коре. Вспоминать о ней всегда приятно… Она невероятно похожа на старушку-Землю. Во всяком случае, в том уверяли остальных немногие местные жители, что бывали на прародительнице человечества. Но Кора не была старушкой, о нет! В соотве¬ствии со своим именем она, скорее – планета-девушка, совсем юная и невинная. Её молодой мир выглядел ещё не окончательно созревшим, но уже готовым для счастья, как полураскрытый бутон. Поэтому и первые колонисты, и высшие власти двести лет назад в удивительном согласии решили оставить Кору тем, чем она и была на самом деле – уютным уголком, предназначенным для мирных трудов и столь же мирного отдыха. Тихим и зелёным запасным аэродромом на случай всяческого «если что». Заповедником, отданным пока под сельское хозяйство и достаточно ленивый туризм.
Да и как не разлениться слегка в нежном климате непреходящего раннего лета? Очумевшие от ритма современной жизни приезжие блаженно млели, останавливаясь в маленьких милых городках по берегам светлых рек на холмистых равнинах. Казалось, в них за два века колонизации не поменяли ни единого гвоздя. Более того, возникало чувство, будто здесь навсегда застыл такой далёкий, а потому такой патриархально-безмятежный XXI век старушки-Земли. Словно последовавших за ним пятисот лет бурной истории не было. Будто века эти, в метрополии проскакавшие бешеным галопом посреди то и дело вспыхивавших конфликтов, а то и больших войн между бесчисленными расами, жадно хлынувших в неё после вступления в Конфедерацию, ещё не наступали. Словно будущее, ставшее там, на Земле, прошлым, здесь, на Коре, обещало только надежды, наяву так и не сбывшиеся.
Природа словно решила продублировать удачную модель в системе Гелиоса, создав почти точную копию Солнечной системы. Четвёртой от здешнего жёлтого солнца и была Кора. Даже недельный отпуск на этой небольшой планете становился драгоценным подарком, возвращал состоятельным счастливцам покой и душевное равновесие. Где ещё увидишь на окраинах белые деревенские домики под черепичными крышами, такие же, как на картинках в древних книгах на бумаге? Где ещё можно спокойно погулять в лесу, настоящем лесу, где сроду не водилось хищников крупнее завезённых поселенцами куниц, енотов и лис? Или выкупаться, порыбачить в чистой говорливой речке? Где ещё сохранили обычай приветливо здороваться с каждым встречным – знакомым и незнакомым?
Дивное место – может быть, одно из лучших в мире, действительно, Изумрудный Край. Трава зелёная-зелёная и поздняя весна почти круглый год. Средняя температура +16 по Цельсию. Невысокие холмы, тонкорунные овцы пасутся, валуны. Добродушные, весёлые, хотя и немного упрямые жители. И музыка, и танцы, и поэзия, которая словно живет и дышит в этих холмах. Кора – это место, где можно быть счастливым. Конечно, счастливым можно быть где угодно, но думалось, здесь для этого не нужно никаких усилий, счастье приходит само, вдыхается вместе с ароматным воздухом, который пьёшь, ощущая восторг и благодарность оттого лишь, что просто живёшь.
А что же местные? Они как раз просто жили, как живут в глубокой провинции – неторопливо, замечая мелочи, ускользающие от горячечного взора жителя больших, густонаселённых миров. Их мир внушал спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, – который, возможно, будет таким же скучноватым, как вчерашний, но зато уж точно не должен принести бед. Люди на Коре умели работать и отдыхать после праведных трудов, не забывая на досуге заинтересованно следить – что там творится за низким заборчиком соседей, в городишке рядом, в столичной Орифламме, на далёкой Земле? Успевая внимательно, вдумчиво растить и воспитывать здоровых, умных детей, которые, повзрослев, выпархивали из родного гнезда окрепшими, готовыми к жизни, как птенцы из мозолистых рук легендарного дядюшки Жана, когда-то заселившего леса, поля и горы нежной Коры всеми известными на Земле птицами. Молодые корианцы славились неизбалованностью, выносливостью и добрым нравом, а потому шли нарасхват во всех концах и службах Конфедерации, без труда находя для себя достойные поприща и добиваясь успеха. Многие, если не сказать все, выслужив положенные сроки вдали от родины, возвращались в тёплый, правда, немного уменьшившийся в размерах, но по-прежнему милый мир своего детства, не потерявший очарования ухоженности и покоя, чтобы начать новый круг бытия, дать начало следующему поколению.
Отец штурмана, Рэй Эдвард Скиннер VII, в молодости тоже был мобилизован в связи с очередной великой войной. Семь лет, без единой царапины, он оттрубил на десантном корабле Космофлота, и досыта нахлебавшись нерадостных приключений, решил, что нечего искать добра от добра. Трусом он не был, а был ли героем?.. Об этом отец никогда не рассказывал. Вернувшись на планету, лучше которой, теперь он точно знал, нет на свете, Скиннер VII сдержал данное себе слово, счастливо женился на однокласснице, устроился на местный консервный заводик и зажил тихой семейной жизнью. Родной городок он покидал лишь в случае крайней необходимости, и то со страшным скрипом.
Мать Рэя работала учительницей математики в школе, и своего старшего сына обязалась научить этому предмету образцовым манером. Сын не возражал – мать была строгой, но прекрасной учительницей. Он любил и мать, и математику. Любил школу, которая для него с самого раннего детства стала чем-то вроде дополнительной комнаты родного жилища, знакомой до последней щёлки в стенах. Любил стоящий через дорогу старинный дом деда и бабки, куда малышом отправлялся прямо с утра, ещё не одевшись, когда родители уходили на работу – вылезал из окна в свежий зелёный садик, пере-кинув майку и штанишки через плечо, и босиком топал под бабушкино крылышко – завтракать.
Одним словом, у маленького Скиннера VIII было очень счастливое детство. Правда, однажды он заболел, настолько тяжело и серьёзно, что родным пришлось отправить его на год на Землю, в детский оздоровительный центр. Уж, кажется, столько разного с тех пор произошло, что ему какие-то давние детские горести?.. Но… В его сочинении «Как я провёл детство» в середине темнела дырка с обгоревшими краями, и он о ней не забыл – о нет! Он всё ещё помнил о тоске и одиночестве, о чувстве оставленности, о горечи, которые он переживал в восьмилетнем возрасте.
Но в общем, как говаривала бабушка с материнской стороны: «Ребёнок должен быть выкупан в любви!». Вот и сердце Рэя в своё время искупалось и вдоволь наплавалось в этом целительном бальзаме. Потом, когда родился Эдди, любви хватило и младшему, и старшему. Ему исполнилось тринадцать, когда умер дед, а через год – бабушка. Семья уменьшилась почти вдвое, но от этого только ещё больше сплотилась.
Много лет спустя, когда пришлось на безбрежном, постылом досуге, наполненном против его воли горькими размышлениями, хлеставшими в не законопаченные книжными страницами щели секунд, минут, часов, заново оценивать и переосмысливать свою жизнь, Скиннер понял – за мечтой о звездоплавании, кроме естественного желания повидать большой мир, испытать новое, было ещё кое-что. За юношеской энергичностью крылась завуалированная, полудетская попытка доказать свою состоятельность. Доказать себе, другим, тому самому большому миру, который он примерял на себя – он всё-таки не хуже прочих, он может и то, в чём ему несправедливо отказано.
Мир был торжественной многоголосой фугой, а он – Рэй Эдвард Скиннер VIII воспроизводил собой, как игла, установленная на звуковой дорожке, записанную до начала времён музыку. И ни за что не желал считаться бракованным инструментом, изначально затупленным остриём. Пусть он этого и не понимал ещё по незрелости, наверное, именно тогда привилась эта установка – никто не услышит от него надрывного скрипа и скрежета, он не испортит собой совершенной мелодии мира.
Людям кажется, будто они здорово меняются со временем. На самом деле это едва ли так. Трудность, вставшая перед человеком в начале жизни, нередко сопровождает его до конца. Восьмилетний мальчик был оторван от дома, слаб и одинок. Ему необходимо было выдержать нелёгкое время, целую вечность для ребёнка, одному. Видимо, тогда он научился терпеть и упираться.
Проблема и отношение к ней была заложена застроченной навсегда складкой. Что закалило его после свалившейся беды? Были ли это природные качества? Или пока неизрасходованный запас прочности от выкупанности в любви? Нет, если навыка нет, ломаются сразу. Нет никакого отдельного «тогда» и «потом». Мальчик вырос, но не изменившаяся проблема – тоже. Она опять поднялась перед ним во весь рост, такой огромный, что шапка падала, когда он хотел её целиком рассмотреть. Девятнадцать лет спустя альтернатива опять была самая, что ни на есть, простая – или присесть, зажмурившись, чтоб никогда больше не подняться, или снова доказывать всем, и себе в первую очередь, что он может… даже то, чего не может.
За это время Рэй как никогда много думал, (избавиться от этой вредной привычки не получалось), и кое-что понял. Даже совершенно и безнадёжно обречённый может стать настоящим победителем – если будет бороться достаточно долго. Его борьба стоит его усилий – даже если победы не будет. Важна-то не победа, не результат, важен процесс. Важен он сам в этом процессе, сохранивший достоинство…

Вторник, 17 февраля 2649 г.

…Инкрустированная костью и перламутром створка боковых дверей выпускает Джонни в пасмурный день пятилунской весны. Здесь хотя бы прохладно. Недели две прошло, как неугомонная тётя Сара, не в силах больше видеть, как любимое чадушко, не пивши, не евши сутками апатично лежит и смотрит в потолок, силой потащила Джонни сначала в столицу, на консультации к какому-то психотерапевтическому корифею, а потом, по совету оного, и на этот лишенный смысла ежегодный приём у Магистра – развеиваться. Однако скопление и броуновское движение толп в огромном вестибюле Дворца приводит молодого человека в состояние ещё большего уныния. Оставив тётушку с дядюшкой обмениваться новостями с кучей знакомых и родни, он незаметно просачивается через толпу и выходит наружу. Бегом сбежав по одному из отрогов в лабиринте лестниц, парень ныряет под аккуратные кроны мемсов. Земные деревья плохо приживаются на Пятой Луне, сколько ни бьются умельцы-селекционеры, а вот местная флора благоденствует.
Чёрт, до чего же тошно! Словно нечем дышать… Да ещё троюродную малявку Дарлин, приставшую пять минут назад с разговорами, назвал именем Долорес… неудивительно, раз думается только об этой предательнице… день и ночь только о ней, – на ходу Джонатан безрадостно усмехается, – Экий вой доносится из глубин моей замшелой души! Ну ясное дело, всё как всегда… Не успел я порадоваться тому, что всё вроде бы устаканивается в моей жизни, как получил новую оплеуху. А во всём виновата опять «любовь, морковь, гнилые помидоры». Мой опыт в этой сфере имеет право счи¬таться сугубо отрицательным. Я вполне мог бы написать трактат «Как не надо влюбляться», но сделать это мешает лень. Самое ужасное даже не то, что меня в очередной раз кинула девушка, а то, что я не понимаю причины этого кидалова. Вот хоть убей! Три месяца всё было супер – и пожалуйста…
Уэсли угрюмо усаживается на мраморную скамью в сквере, засаженном деревьями с негустой, нежно-зелёной листвой. В конце радиальной аллеи открывается вид на Львиный Дворец Изулона. Строгий и изящный, он выстроен в стиле поздней готики. Правда, случилось это на пару-тройку тысчонок лет раньше, чем такую манеру освоили зодчие Земли. Тем не менее, стиль дворца – поздняя готика, один в один – устремленные в небеса острые шпили, узкие окна, стрельчатые арки. И резьба, резьба, резьба по белому камню, словно резиденция Магистра от фундамента до флюгеров закутана в туго накрахмаленное кружево.
Окружающие нижний этаж галерею и ломаные зигзаги широчайших, метра в три, лестничных перил, ведущих на галерею, населяют белоснежные каменные львы. Могучие самцы насторожённо высматривают несуществующую добычу, или уже загнав её, дремлют, насытившись. Мраморные изваяния выполнены так искусно, что всякому казалось: этот гривастый хищник через секунду гневно захлещет себя хвостом по бокам. Казалось, другой протяжно зевнёт. Казалось, третий начнёт кататься по полу, играя и радуясь жизни, как беззаботный котёнок.
Оказалось, что не казалось. Каждую сто сорок девятую ночь, когда Оноссеа достигает полноты и сияет золотым диском на полнеба, львы оживают. Меняют позы, встают, бродят по галерее, вспрыгивают на перила, грозно рычат до самого захода материнской планеты. Приезжих туристов громко и честно предупреждают – в такие ночи лучше воздержаться от прогулок по Дворцу Магистра, но каждый пятилунский месяц приезжие делегации недосчитываются одного-двух любопытных. Канцелярия Магистрата ежемесячно разоряется на солидные компенсации родственникам попавших в сомнительную честь быть «львиной долей». Хотя угрожающие и очень доходчивые объявления о рискованности таких экстремальных ночных экскурсий во время полнооноссеания развешиваются, где только можно и нельзя, вплоть до общественных туалетов. Однако, несмотря на дурную славу, или же благодаря ей, поток желающих осмотреть это чудо света – единственное в своём роде место во вселенной, не иссякает.
Больше такого не строили и на самой Пятой Луне. Секрет оживающих статуй утерян вскоре после строительства уникального дворцового комплекса. Во время Тысячедневной войны последний скульптор, владевший искусством их создания, погиб, защищая своё творение от вторжения дронов, решившихся на осаду столицы.
Но сейчас Джонатану Уэсли малоинтересны не впервые увиденные красоты главной столичной достопримечательности, неинтересно обещанное тётей знакомство с новым родственником, на днях прилетевшим из какой-то тьмутаракани, и уж совсем неинтересно предстоящее сегодня официальное представление Магистру. На фига мне сдались все эти «введения в круг славных семейств»? Жил я без этого, неужели бы дальше прожить не смог? – с несказанной досадой морщится единственный сын Фредерика Уэсли, и его мысли устремляются по наезженному пути.
А ведь к Долли я был уже не просто привязан, – с горечью думает Джонни, – Я уже любил её. Впервые после Денизы по-настоящему любил. И наверное, в последний раз. Кроме этой женщины мне никто не нужен. Больше никогда никого я полюбить не смогу… не смогу никому поверить, как верил раньше. Депрессняк у меня начался снова. Опять обида на весь мир и голова болит. Таблетки уже не помогают. Скоро надо вновь идти к психотерапевту, но я не хочу. Кажется, доктор как узнает мои «хорошие новости», так сам с ума сойдёт. Тётя меня ругает, но что это может изменить?..

…Джонни открыл глаза, вздохнул, повернулся на другой бок. Показалось – он слышал сквозь сон хрипловатый бой антикварных часов девятнадцатого века с бронзовым маятником в корпусе из резного чёрного дерева. Тех часов, что висели на стене в доме деда на Земле…

Скиннер опять посмотрел на часы – почти шесть. Он снова повернулся на спину. В неё словно всадили холодный острый крючок и ровно тянули его вниз, время от времени нежданно дёргая. Лежать было больно, но если сесть, станет ещё больнее. Одно только худо-бедно уводило мысли в сторону – поток воспоминаний, тасовать которые то смешно, то неловко.
Вопреки регулярным заверениям властей в стиле: «Всё хорошо, прекрасная маркиза!», Конфедерация переживала не лучшие времена. Желающих разинуть рот на чужой каравай всегда и везде хватало. Поэтому неудивительно, что истинное положение дел полностью соответствовало следующим строчкам той же старинной песенки: «Ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка». В общем, третий десяток лет продолжалась перманентная война, с очаговыми воспалениями в «горячих точках». Но, поскольку вспыхивало в основном по малонаселённым окраинам Трансгалактики, то для основной массы населения подобные инциденты оставались лишь сообщениями в новостях. Неприятными, тревожными, но полчаса спустя благополучно вылетающими из головы. К тому же, вслед за такими известиями вскоре неизменно следовал ликующий рапорт о победоносном наступлении или очередной успешной операции Вооружённых сил Космофлота.
И Рэй видел, как при каждом известии о победе отец сиял от сдержанной гордости. В семье всегда был культ Космофлота. Начать хотя бы с того, что первые детские костюмчики отец покупал Рэю исключительно в виде формы астролётчика, со всеми полагающимися эмблемами и знаками различия. В таком образе Рэй Эдвард Скиннер VIII и был запечатлён на своём первом фотоснимке – серьёзный темноглазый малыш в светло-сером комбинезончике и смешной белой панамке, еще нетвёрдо державшийся на ногах, сжимая что-то в кулачке, косолапо топал по лужайке за домом навстречу отцу.
У парадных костюмчиков ежегодно менялся только размер – ведь мальчик рос, но Рэй Эдвард Скиннер VII не переста¬вал лелеять мечты о будущей военной карьере для отпрыска, даже когда на Самаринии погиб, не оставив наследников, его младший брат – Уолтер, Конец этим мечтам положила болезнь Рэя-младшего. Желание продолжить военную династию пропало у отца, но не у сына…
К окончанию школы Рэй окреп и никто не сказал бы, что ему когда-то предрекали пожизненное нездоровье. Теперь он ничем не отличался от своих приятелей-сверстников. Домашний настрой, пример отца и дяди, а также обычный для мальчишек романтизм выпестовал мечту – стать астролётчиком. Скиннер VIII был совершенно уверен, что только они могут быть названы настоящими людьми. И всем сердцем желал оказаться в их славных рядах.
Он учился в последних классах школы, когда туда явились на воспитательное мероприятие разудалые астролётчики – пара высокомерных в своём неоспоримом превосходстве красавцев в нарядной форме. Разгоралась очередная война, и Конфедерация начала умело играть на честолюбии молодых и глупых. Тех, кто не раздумывая, прикроет её своими телами.
Двое военных щёголей как раз стали роскошными орудиями для такой игры. Уж как они подначивали: мол, испытайте, чего вы на деле стоите. Вот бойцы Космофлота – только и люди – самые смелые, самые сильные. Хотите стать такими же, заслужить почёт и славу себе и родине? Брали на элементарное «слабо» пустоголовых юнцов. На них сентенции такого рода действуют безотказно. Ах, эти пышные фразы, подкупающие своей красивостью! Ах, эти хитрые ловушки для простачков! Скольких они обманули и погубили!
– …Нет, нет и нет! Никаких Космоакадемий! У меня не десять сыновей, чтобы я пожертвовал старшим! Вспомни, дядя Уолтер сгинул в какой-то проклятой Богом дыре неизвестно за что. Хватит нам потерь! Наша семья отдала все долги!
– Но, папа!..
– Я сказал! –
мягкий обычно отец в этом вопросе становился настоящим кремнём, – Поступишь в университет, как нормальный человек, думаю, никаких проблем с этим у тебя не будет. Выбирай нормальную профессию, вон их сколько! Тем более, в Космоакадемию тебя ни одна медкомиссия не пропустит. И слава Богу!
Если такие, ставшие чем-то вроде ритуала за ужином, и потому изрядно всем надоевшие семейные споры продолжались без малого три года, то семейные сборы юного Скиннера уместились в три стремительно пролетевших часа. Никто, в общем-то, не успел опомниться, когда он сообщил домашним оглушительное известие о срочном отъезде. Только последние минуты перед проводами, когда чемоданы были уложены, ещё горячие пирожки в дорогу завёрнуты, большие и маленькие, значительные и пустяковые советы даны, только эти минуты, освободившиеся от хлопотливой беготни, когда все четверо расселись на жестких скамейках в холле астропорта, показались тягостными и долгими.
Мать, прижимаясь к Рэю, молча гладила его по плечу, изо всех сил стараясь не плакать, отец с подозрительным вниманием в десятый раз перечитывал расписание рейсов, малыш Эдмонд болтал голыми загорелыми ногами, смотрел в сторону и хмурился. А у Рэя комок застрял в горле – как он оставит их, но скулы сводило от нетерпения, трепета перед неизвестным будущим и желания, чтобы оно поскорее наступило. Он рассеяно отвечал на краткие реплики родителей, не вникая в смысл, но понимая, что сказанное кажется им сейчас важным. Беспорядочно-суетливое передвижение пассажиров вокруг ещё больше подхлёстывало его нетерпение.
Мелодичный женский голос объявил посадку пассажирам рейса Кора-Элладан.
– Это наш! – поднялся с места отец. Он никогда никуда не опаздывал и другим не давал.
Все встали, задвигались, подхватили невеликий багаж будущего курсанта, встрепенулись, заторопились к выходу на посадочную площадку. По взлётным полосам с рёвом выруливали серебрящиеся на послеполуденном солнце пассажирские астролайнеры. Скиннер VIII присел на корточки перед Эдди, у которого плаксиво перекосилась загорелая мордочка, взял братца за худенькие плечи:
– Не скучай, зайчонок! Я приеду скоро! А завтра позвоню, мы часто будем видеться, – улыбнулся Рэй как можно веселее.
Эдди хотел улыбнуться в ответ, но вместо этого громко шмыгнул носом, обхватил его за шею и, безутешно хлюпая, заревел.
– Да ты что, Эдди, ну-ка перестань, – старший брат сам чуть не заплакал, и забормотал, гладя давно не стриженый затылок малыша, – Ты теперь за маму с папой отвечаешь. Присматривай тут за ними без меня, чтобы не распускались, ладно?
Эдди быстро закивал, сопя, всхлипывая и щекоча мокрыми ресницами шею брата. Рэй чмокнул его в покрасневший нос и почти оторвал братишку от себя. Распрямился, обнял отца, с нежностью выслушал необязательные наставления, раньше вызвавшие бы раздражение, ответил «конечно» на папины «звони почаще». Поцеловал мать, которая всё-таки заплакала, улыбаясь ему, чтобы не сделать отъезд своего вымахавшего ребенка ещё тяжелее. И побежал к трапу, быстро, будто за ним гнались, боясь передумать, отказаться от намерения открывать новые миры, ждущие его там, вдалеке…

+1

19

16 ч. 11 мин, четверг, 25 декабря, 2625 г.

…Изрядно повреждённый в неравном бою «Даэрон» третий день тащится с потерянного Трансгалактикой Вззана, дребезжа всеми составляющими, как разгроханный рыдван по ухабам. Кое-как линкор подлатали на ходу, но до базы на Сигурде всё-таки следует дочапать побыстрее.
– Йяа-ху! – вертанувшийся в кресле Вейгуд сияет, как порядочная ёлка на Рождество, – Парни, чумовой фарт! Нам не надо тащить свои задницы на Сигурд. Скажите, что я не гений!
– Ты не гений,
– с удовольствием соглашается Исикава.
– Захлопни-ка пасть, пилотище-самураище, приверженец Буси-после! – оттопыривает губу связист, – Сейчас я тебя заставлю извиняться. Эй, штурманы, на выбор: ему придётся просто застрелиться или пусть по всем правилам делает харакири?
– Ясно, харакири! –
в унисон и с воодушевлением отвечают штурманы – Мэтьюз и Новак.
– Не томи, Альф, чего надыбал? – морщится Юджи-самураище.
– У нас под боком обнаружились сигналы радиомаяка. И знаете, к чему он пришпандорен? К частному мобильному доку «Нарлини».
– Это который?..
– встревает Мариса Вильяда.
– Да, переделан из захваченного абринского крейсера «Млах», класса «Та-Фа», – даёт бесплатную справку до неприличия эрудированный Новак. – Владелец – Жерар Нейман, дядька честный, совестливый.
– Господь милостив к нам, его недостойным детям!
– капитан Чекини набожно крестится слева направо. – Покажи, Альф, где это? Джейк, сколько будем добираться?
– Всего ничего,
– консольная карта со значком маяка прямо перед глазами, так что Мэтьюзу даже особых расчётов делать не нужно, – Два часа лёту.
– Всего два часа лёту,
– подхватывает Вейгуд, – и наш старичок «Даэрон» сможет доверить свои кишочки пяти десяткам надёжных чувачков. А мы, залётные, сможем снять стресс и от души нажраться, нарезаться, нагрузиться, надраться, набубениться, а потом выспаться всласть. Вот после этого скажите, что я не гений!
– Ты не гений!
– дружным хором отвечают Альфу четыре мужских голоса и один женский…

…Ну и чего было просыпаться в такую рань? – Джейк повозился в постели, перевёл глаза на окно. Пока элладанский городок Рингил уютно кутал бархат ночи. Под глубокой чернотой неба пересекающие снежное поле узкие полоски проложенной накануне вечером лыжни выглядели как две тончайшие борозды, процарапанные острым чеканом по светящейся серебряной пластине. Звезда Глор, далёкая и нежаркая, поднимется над горизонтом лишь через шесть земных дней. Сегодня только вторник выходной недели, можно спать, сколько захочется, несмотря на то, что по корабельному времени сравнялось семь утра…

Семь часов. Это утро когда-нибудь кончится?.. Рэй не собирался перепросматривать свою жизнь, он хотел только отвлечься, но не мог уже остановить воспоминания из другого, предыдущего существования, очень жгучие, очень болезненные… И полные, невероятно полные. Когда же они померкнут?..
Отец ошибался – медкомиссию Скиннер VIII прошёл без сучка, без задоринки, и в 798-ю Космоакадемию имени Ча Джун, где училось большинство корианцев, в том числе – и оба брата из предыдущего поколения Скиннеров, Рэя приняли без всяких вопросов и оговорок.
После плавного порядка вещей на Коре ритм многомиллиардного мегаполиса на вечно заснеженном Элладане поначалу был для него слишком динамичен. Этот сумбурный динамизм сперва подавлял, путал мысли, внушал дискомфорт, как лихорадочно учащённый пульс. К тому же Скиннер VIII отчаянно мёрз – на многочисленных мелких материках его родной планеты, обнимаемых теплыми морскими течениями так удачно, будто благосклонные боги нарочно прочертили им оптимальный путь, не бывало настоящей зимы. Необходимость напяливать на себя кучу одёжек поначалу здорово угнетала.
Первое время преувеличенно самоуверенные из-за собственной затаённой неуверенности однокашники считали его простаком. Пожалуй, они не сильно ошибались. Таким он и был – неиспорченным, чуть наивным деревенским парнишкой. Однако Рэй твёрдо намеревался остаться здесь всерьёз и надолго, значит, нужно было принимать предлагаемые правила и условия игры. Париж стоил мессы!
Принятые в этом торопливо снующем, огромном, суматошном мире нормы поведения казались ему надуманными, нарочитыми, искусственно усложнёнными. Порой странными – часто, когда он говорил о важном, на него смотрели, как баран на новые ворота, порой потешными – когда с какой-нибудь, на его взгляд ерундой, носились, как мягкотелые уфилы с новыми ракушками. Кстати, его привычка комментировать происшествия давно забытыми пословицами многих смешила.
Довольно скоро он освоился – попусту обижаться и комплексовать было недосуг, столько нужного и интересного потребовалось узнать, понять и запомнить. Учился Рэй взахлёб, как умел и любил, не чувствуя себя на занятиях ни новичком, ни провинциалом, ведь математика, физика, химия, история и литература здесь были теми же, что и на Коре. Узнаваемые уравнения, задачи, формулы, даты и строфы то и дело ободряюще подмигивали ему, словно старые знакомые, напоминая маму, школу, учителей – друзей их дома, тот привычный домашний круг, в котором он рос. Теперь он тоже рос, знания его росли и углублялись – аж дух захватывало! Его пытливость никак не могла насытится, она только возрастала, совсем как аппетит во время еды.
Он не был первым на курсе, но лишь потому, что отличники казались ему скучными людьми, зацикленными на учёбе и будущей карьере. Он учился хорошо по простой причине – ему это нрави¬лось. Кажется, сокурсники по Космоакадемии считали Рэя неплохим товарищем, не зазнайкой, не снобом. А уж патриотом Скиннер VIII был – хоть на стену в рамку вешай. Через четыре года Космофлот Трансгалактической Конфедерации получил нового штурмана. Зелёненького и полного увлеченности профессией, сулящей открытия и похождения…
Уже в первых полётах он понял: детская мечта почти обманула его. Иные миры, невиданные планеты… Вот именно, невиданные. Ведь по-настоящему он так и не увидел всех этих планет. Разве что со стороны и издалека они появлялись в огромном обзорном иллюминаторе Главной Рубки. Но эти картинки мало чем отличались от тех, что выдавал ком¬пьютер при закладке исходных данных. Да, они всегда были его целью, конечным пунктом маршрутов, которые Рэй усердно прокладывал, эти величественно вращающиеся шары на фоне неизменного черного занавеса в звёздных блёстках. Он знал о них всё, что можно было прочесть – расстояние от солнц, массу, диаметр, толщину и точный состав атмосферы. Знал, если о том было написано в каталогах, кто и как на них обитает. Но самому заглянуть под эти плотные разноцветные вуали атмосфер, чтобы познакомиться поближе, ему не удавалось – высаживался он редко.
Несколько раз подобное всё же происходило, но рассказать оказалось не о чем. Что там могло остаться после применения всего бортового вооружения и заключительных массированных бомбёжек? Только озлобленные, или, в лучшем случае, настороженно-испуганные кучки уцелевших аборигенов, разбитые в пыль развалины, выкипевшие моря и оплавленные горы.
Осколки когда-то прекрасных строений, да искорёженные обломки военной техники – скверные сувениры. Однажды, на Апеллесе, он до рвоты насмотрелся на ужасающие последствия прилета их корабля и с тех пор предпочитал думать об этих живых шарах только как об абстрактных ориентирах. Вроде буйков, перед которыми выстраивались шеренги противостоящих флотов. Но не мог забыть, что позади этих армад – почти всегда чей-то огромный и любимый дом.
Втайне штурман надеялся на то, что освобожденные или завоёванные с его участием планеты ожили, похорошели, отстроились вновь. Но вернуться и самому посмотреть – так ли это, не довелось. Он ведь совсем было собирался уволиться из Космофлота, да после Хилона события хаотично закрутили всех, кто хоть как-то относился к военной службе. А когда он вышел из страшной депрессии после госпиталя, то сам не ожидал, что пробуждённое желание вернуться на знакомое, своё место за пультом в этих «летающих консервных банках» будет таким страстным. Рэй после выхода в запас мог поселиться на любой из тысячи с лишним планет Конфедерации. Или просто, по заведенной традиции, вернулся бы на Кору… нет, вот это абсолютно исключено.
Полвосьмого утра. Дальше лежать без толку – в восемь он должен быть на посту.

+1

20

Воскресенье, 20 июля 2648 г.

…Разработчик проекта дома, в котором год назад купил квартирку молодой астроинженер Уэсли, чересчур увлекался архитектурными излишествами – от помпезного здания к площади у набережной Эвны вела беломраморная лестница, эпигонски подражающая неподражаемой лестнице Изулонского Львиного дворца. Нареканий на крутизну её пролётов не поступало в мэрию Филипсвилла лишь потому, что жили здесь сплошняком астролётчики, взлетающие по ней шутя. Сам Джонатан, к примеру, в любую ночь-полночь, в любом состоянии взбирался наверх на автопилоте. Слава тебе, Господи, архитектору хватило вкуса хотя бы не копировать изваяния каменных львов, – думает уроженец Пятой Луны, когда слышит сверху псевдохудожественный свист и отрывает взгляд от ступенек.
На предпоследней площадке перед входной дверью, опираясь поясницей и ладонями о поручень широких перил, полустоит-полусидит в расслабленной позе Рэй, вытянув ноги и подставив лицо солнечным лучам. К его смугловатой коже загар прилипает мгновенно – прилетев сюда, на Ахилл, он через три дня уже выглядит так, словно провёл на пляже половину трёхмесячного отпуска. На звук шагов Джонни штурман лениво оборачивается:
– О, явился не запылился? Рад, что ты наконец-то вернулся из загула. Мне консьерж позавчера сказал – четыре недели тебя не было. – Скиннер VIII поднимается по последнему прогону лестницы рядом с другом, спрашивая на ходу, – Как проходит отпуск? Как поохотился наш ветреник и гуляка? Девицы покорялись? Извини, идиотский вопрос! Я хотел спросить – в больших количествах?
– Ну-у, –
якобы смущается Уэсли, ухмыляясь с ложной скромностью, – Имена иногда забывал. Интересно, – проводя краем карточки жильца в щели кодового замка парадного, вдруг с жаром принимается оправдываться он, в ответ на насмешливый взгляд приятеля, – Летаешь-летаешь, воюешь-воюешь, надо же потом оторваться! Погулять, выпить…
– А я что, спорю? –
спрашивает Рэй, заходя следом, – Отрывайся на здоровье.
– Ко мне почему-то липнут зануды,
– шагая по галерее правого крыла, с лёгкой досадой подводит итоги «загула» Джонни, – А я зануд терпеть не могу.
– Разделяю. Они хоть на вид-то не очень страшные были?
– Вот ещё, страшные! Страшных у меня не бывает. К тому же они все умные. А умных я люблю.
– Разделяю.
– Только они все светленькие, как назло, понимаешь? А мне нравятся тёмненькие.

Когда они болтают о женщинах, сам Скиннер VIII чаще отмалчивается и улыбается. Лишь однажды Уэсли видел его на проспекте в обществе миловидной японки, но ответом на расспросы была всё та же загадочная улыбка…
– Разделяю. Мне тоже. Чёрт, Джонни, скажи другое, чтоб я ответил что-то, кроме «разделяю»!
– Учтём-с, –
астроинженер открывает квартиру.
До чего славно оказаться дома! Джонатан швыряет карточку-ключ на подзеркальную полочку прихожей, проходит в кухню, а Рэй – в комнату, где останавливается у небольших картин на затенённой стене.
– Ну конечно же, Натаниэль Кито! – внося разномастную посуду, отвечает Джонатан на его удивлённый посвист, – Хоть ты и сказал, что «художник так себе», я не согласен. Можешь, конечно, обвинять меня в отсутствии вкуса, но, по-моему, Кито весьма и весьма неплохой художник. От некоторых его работ я просто млею. Даже, видишь, кое-что себе приобрёл.
– А эта акварелька в манере Рериха чья?
– Малоизвестный художник Обожемой,
– потупясь, отвечает хозяин картин, но, не выдержав обалделого вида друга, «колется», – Да моя, моя… Я пришёл к выводу, что именно акварель – мои краски. Мне очень нравится с ними работать.
– О, о!
– гость искренне восхищён, – Джонни, да ты растёшь как живописец! Спорю, сэнсэй Тайрано будет доволен. Вот что коллекционерам покупать-то надо, а не дилетантскую мазню Кито!
– Я недавно перебирал свои альбомы. Батюшки мои! Неужели это я рисовал? Там гениальные вещи, если сравнивать с сегодняшним днём. Видимо, фантазия у меня тогда била фонтаном, а сейчас этот фонтан пересох: «слишком сухой песок – наша сельва». Мне как-то даже неудобно, что я вызвал такие «О, о!» своим неумелым рисунком,
– хмыкает «малоизвестный художник Обожемой», – Неужели что-то в нём и правда есть?
Расставив съестное, Джонни усаживается в кресло у накрытого столика. Скиннер занимает то, что напротив. Минуту он пристально изучает друга, потом сообщает:
– У меня есть вопрос к мистеру Джонатану Л. Уэсли.
Названный мистер исторгает испуганный стон. Он вообще-то надеялся в рюмки налить чего-нибудь повыше градусом, а в тарелки наложить чего-нибудь покалорийнее.
– Да ты не сомневайся, я же неплохой друг! – усмехается Рэй, – Не стану я мучить тебя, изнурённого охотой на бабонтов, слишком многими вопрошаниями сразу. Я буду любезному Джонатану резать хвост милосердно – по кусочкам… До предоставленного ему отпуска, походливый ты наш, как оный мистер повоевал?
– Себя хвалить не буду,
– буркает Джонни, – Спроси у командования.
– Ты, дружок, слишком высокого мнения о моём влиянии и возможностях – я к несчастью, пока не адмирал, никто не пустит меня в закрытые архивы Космофлота. Хотя, конечно, ты герой, и о твоих подвигах не слышал только глухой. За два дня ребята в «Алмазном копье» уши мне прожужжали о твоих похождениях на Рувене,
- рабочий блокнот у Рэя всегда наготове, - Какой-нибудь эпизодик из богатой биографии коммандо Уэсли не припомните, а? Хоть в двух предложениях?
– Отстань, папарацци доморощенный!
– Да, друг, видно, крутенько было, –
словно про себя замечает Скиннер VIII, посмотрев, как Уэсли нервно мнёт сигаретную коробку, оказавшуюся пустой, – «Что там было? Как ты спасся? – каждый лез и приставал, – неожиданно декламирует он, достаёт из кармана брюк полную пачку и протягивает приятелю, – Но механик только трясся и чинарики стрелял»*… Чем тебе ещё помочь?
– Убить,
– мрачно брякает Джонни.
– «Он то плакал, то смеялся, то щетинился, как ёж. Он над нами издевался, – продолжает припоминать старого русского поэта Рэй, и со снисходительной убежденностью заканчивает: – Сумасшедший, что возьмёшь?»...

…Свинка-будильник на ночном столике не просто рассерженно хрюкала, но уже и повизгивала. Уэсли со свирепым рычанием протянул руку и хлопнул её за ушами. Пусть у кого-то ещё, кроме него самого, трещит с утра черепок.
Вставать Джонни чрезвычайно не хотелось. Ну и что – половина двенадцатого дня? В конце концов, он доплюхал до постели в полпятого утра! День предстоял новый, а тоска в нём наклёвывалась старая. Это не весна, а недоразумение какое-то. Всё уж-жасно надоело. С другой стороны, и так давным-давно ничего не трогает: болото и есть болото.
Свинка в последний раз проверещала, почему-то весьма игриво, и заткнулась, а Джонатан снова обнял подушку. Сновидение тускнело, но пока помнилось. Прыгавший через две ступеньки Рэй сейчас не может даже стоять… – подумал астроинженер, вприщур посматривая в окно, на серокрылых чаек, качающихся на волнах залива Лурандо.
Что с человеком сделали, гады!.. – на душе у Джонни сделалось совсем тяжело. – Был парень хоть куда, а теперь что? Беспомощный калека… Он по этому поводу, конечно, комплексует, стесняется себя, но держится хорошо. Поскольку это тема больная, она между друзьями не затрагивалась. Оба старательно и беспощадно прикалывались друг над другом, и делали вид, будто всё по-прежнему. Надо сказать, это им неплохо удавалось до сих пор. Так что нахлынувшее горькое сострадание Уэсли подавил. Нельзя сейчас об этом думать – через четверть часа дежурство принимать у штурмана, ставшего болезненно восприимчивым, и Рэй может уловить его жалость.
Выполняя долг будильника, фарфоровый поросёнок снова бодренько захрюкал, Джонатан многословно послал его по матушке и с кряхтением поднялся. Астроинженер опять плохо себя чувствовал. Со вчерашнего вечера заколебали желудок и кости. Грипп, что ли, у меня не как у людей проходит?.. – подумал Джонни, – Уж лучше бы тогда несколько дней с температурой валяться, чем ходить на работу и в то же время еле ноги передвигать да обезболивающие таблетки лопать. Хотя где бы тут грипп-то найти? Да нет, это всё наследие Рувена – после проклятущих тамошних «приключений» временами ощущаешь себя просто тысячелетней руиной – особенно по части наполовину снесённой башни – по возвращении с Самаринии то и дело приходящая головная боль появилась ещё…
Бабушка с материнской стороны объясняла невезучесть и хроническую несчастливость Джонни просто – дескать, он неверующий. Отмахнуться от такого довода, как от полной ерунды мешала пара случаев, которые можно было счесть просто совпадениями, но…
Именно после Рувена врачи санатория на Мелло, куда Уэсли направили для поправки здоровья, наковыряли у него множество… скажем так, изъянов физической формы, несовместимых со службой покорителя Космоса, и просто плохо совместимых с жизнью. Расстроенный Джонатан сдал тогда последние анализы, и чтобы забить на них, отправился на организованную для отдыхающих экскурсию – осматривать местный монастырёк. Собственно, больше в Рехте – близлежащем заштатном городишке, осматривать было нечего. Стоя в соборе, Уэсли, сам не ожидая от себя, вдруг попросил, глядя на трепещущие язычки свечей: «Господи, я устал от этих болячек, пожалуйста, избавь меня от них!». Когда же следующим утром он пошёл по врачебным кабинетам узнавать о результатах, медики встретили его удивлёнными извинениями за ошибки в диагнозе…
А примерно года через полтора они с Салливаном Вазовски – вторым пилотом ставшего таким родным «Эхнатона», от скуки рванули на Землю, в Троице-Сергиеву Лавру. Поездочка получилась – зашибись. Джонни вообще-то не очень компанейский парень, притом, что совсем не бука, ничего подобного, при случае он просто фонтан остроумия и веселья. Именно во флаере с паломниками этот фонтан и прорвало не вовремя. Всю дорогу на задних сиденьях они с Вазовски тихо смеялись, а вывалившись зимним утром – тёмным, ранним и очень холодным – на окраину заснеженного древнего городка, долго ржали, поняв, что заблудились, и придётся вдвоём, в пять утра прыгать по наметённым накануне сугробам.
Хохоча, замёрзшие как цуцики парни еле-еле выбрели по пустым улочкам к самой большой церкви, как раз к заутрене, но выстоять всю долгую службу не смогли, просто потому, что совсем околели на тридцатиградусном морозе. Потом они примкнули к другой встреченной туристической группе, и опять всё смешило Джонатана – и речи экскурсовода, и замечания приятеля. Потом Джонни умуд¬рился свалиться в иордань Белого пруда, что, естественно, вызвало новый наплыв веселья, причём у всей делегации, так что обратный путь снова сопровождался постоянным смехом и шутовством.
Следующая же из намеченных поездок – в Ватикан – не состоялась, потому что буквально через неделю Долорес неожиданно заявила, что они не пара. Эту обиду Уэсли переживал до сих пор, и сейчас в голову опять упрямо полезла мысль, что Бог наказал его за неправильное поведение в Лавре…

По счастью, пока Скиннер с Романовым канителились, полдень миновал, остальные офицеры уже отобедали и покинули кают-компанию. Есть совсем не хотелось. Рэй сливал с ложки прозрачный бульон. Опять зачерпывал… и снова сливал. Сидящему напротив и уплетающему пельмени командиру надоело на это смотреть.
– Принести тебе что-нибудь другое? – спросил он.
– Нет.
– А если подумать?
– допытывался Саня.
– Нет.
– А если честно?
– капитан искренне хотел сделать приятное.
– Нет. – Рэй оттолкнул тарелку, сердито бросил в неё ложку, расплескав содержимое, и столь же резко отодвинулся от стола.
Романов непонимающе взглянул на него.
Они не понимают… Сегодня штурману было плохо. Утром он не мог встать – и ни кровать, ни обычные медикаменты не помогали. Он вспомнил все ругательства, которые знал, пока выдирался из постели, и решил прямо сейчас идти сдаваться Кент, пусть даст ему что-то посильнее, пусть сделает хоть что-нибудь. Но, поднявшись, направился не в белый кабинет Хелен, а завтракать и дежурить. Каждый следующий час он договаривался с собой – потерплю ещё, и терпел. Все обошлось бы нормально, кабы не нужно было разговаривать; он чувствовал, что отвечает раздраженно, а то и сварливо, как сейчас.
Скиннер развернул коляску и примирительно бросил командиру:
– Пойду перепроверю параметры до входа в дыру.
– Угу,
– промычал Романов из-за стакана с соком.
Конечно, Рэй не собирался заниматься вычислениями. Он делал такую проверку не меньше десятка раз – бесполезно. Космонавигатору просто нужно было остаться в одиночестве. Попав к себе в каюту, он отыскал в верхнем ящичке стола широкий серебряный браслет с рядами мелких голубых пуговок, стеклянных и выпуклых. Две или три бляшки уже стали дымчато-белыми, как опал – он использовал их утром. Надел «украшение», с отвращением щелкнув массивной застёжкой. Поддёрнул рукав, и подтянул браслет повыше, к локтю. Одна «пуговица» сразу начала бледнеть, теряя небесную окраску. Не раздеваясь, Рэй улёгся, и не показывался в кают-компании ни к позднему обеду, ни к ужину. Он знал, что должен лежать, иначе не продержаться вторую часть вахты. Рози несколько раз любезно предлагала прислать еду в каюту, но штурман отказывался.
Хорошо бы опять чем-то отвлечься. Пульт, вмонтированный в телепорт, вызвал судовую библиотеку. На потолке появились страницы нашумевшего полгода назад романа, но уже Рэй через полчаса запутался в надуманных событиях и героях, которые казались откровенными идиотами. Навигатор закрыл его, выбрал в списке строчку «Омар Хайям» и прочёл первое попавшееся стихотворение:

Мы с тобою – добыча, а мир – западня.
Вечный ловчий нас травит, к могиле гоня.
Сам во всём виноват, что случается в мире,
А в грехах обвиняет тебя и меня.

О да, это вечное оправдание небожителей: «Они сами виноваты, они плохо себя вели». Между тем, аргумент «Сам дурак!» не только невежлив, но и совершенно неконструктивен… Через страницу старый пьяница Хайям высказал следующее:

Когда Вселенную настигнет день конечный,
И рухнут небеса, и Путь померкнет Млечный, –
Я, за полу схватив Создателя, спрошу:
«За что же ты меня убил, Владыка вечный?..»

Скиннера VIII давненько донимало аналогичное желание. Только он наверняка не удовлетворился бы всего лишь полой. Кстати, ничего не скажешь! Чего-чего, а оптимизма это не прибавило. День сегодня явно не подходил для литературы. Спину с бессмысленной старательностью перетирало ненаточенное лезвие. Рэй с сожалением думал о глубоком сне, даже о тёмном, беспросветном времени обморока, украденном у боли, но так и не задремал ни на минуту. К половине восьмого вечера дозатор заметно опустел, поперечный ряд крохотных ёмкостей побелел, но боль лишь скрадывалась на пять-десять минут, а потом сызнова начинала крошить повреждённые позвонки.

Апрельская слякоть за оконной рамой. Соседнюю многоэтажку в этот вечер и то видно плохо – из туч на родной город Романова с утра что-то сыпалось. Не то оставшийся в заоблачных запасах подыхающей зимы снег, не то замер¬зающая на ходу изморось.
Ещё эта рыжая зараза Хелен опять скандал устроила – надулась ни с того ни с сего, а потом облаяла своего командира, заревела и выбежала из комнаты. Неврастеничка! И чего только в ней нашёл? Да свет, что ли, на этой мелкой змеюшке клином сошёлся? А ведь какие на Земле были клёвые девчонки!.. Хелен рядом с ними – просто уродина… красивые, весёлые, взглянуть косо не смели, не то что пикнуть!.. Никакого сравнения! А Витюк за ней увивается, дурак! Вот и забирал бы эту дуру, всю и насовсем, с потрохами… хоть сейчас…
Пойти, что ли, извиниться?.. Нет, пусть помучается... пусть она первая…

Неприятные мысли и мерзопакостная погода должной бодрости командира не способствовали. На-до думать, встал он сегодня с левой ноги.
Капитан третьего ранга Александр Борисович Романов трудно привыкал к новому званию, новой должности, а главное – к навалившейся на него полной и ежеминутной ответственности за три с половиной десятка живых душ команды. «Первым после бога» очень нелегко в реальности становиться.
За бронёй апломба и напускной дерзости более всего лишало Романова довольства неприятное, но неотвязное сомнение – он всё это не за собственные заслуги получил. Ему упорно казалось, тут не обошлось без влияния отцовских связей в Главном Штабе Космофлота. Уж больно круто и неожиданно для всех и для самого Сани его карьера, до того развивавшаяся ни шатко, ни валко, выстрелила. В двадцать пять с небольшим стать командиром могучего, новенького, с иголочки, космокрейсера, направленного в экспедицию разведки Дальнего Космоса – не просто взлёт, а прямо-таки межпространственный скачок для какого угодно, даже самого превосходного боевого пилота. Саня успел узнать вкус настоящей победы и чувствовал, что сейчас его что-то изрядно подпортило.

Скиннер взглянул на часы. Скоро восемь. Разлёживаться дольше было некогда – его ждали великие дела, чёрт бы их побрал! – и он начал, морщась, вставать и собираться.
Романов тоже был не в настроении. Садясь на своё место за пультом, он угрюмо буркнул «Привет» и дальше они обменивались только сугубо деловыми замечаниями. Рэй не стал лезть в душу командиру, он даже радовался, что можно помолчать.
Попозже вечером штурману чуть терпимее стало. Кажется, действительно полегчало. По крайней мере, он мог уже не только выть от тоски. Острая, режущая боль, которая не давала думать ни о чём больше, отступила, возможно, только пока.
Никаких неожиданностей эта вахта не предвещала. Величественно и горделиво, как подобает кораблю, облеченному миссией посла и миротворца, «Орёл-17» летел в неизвестных небесах. К концу дежурства явился поболтать Вителли, свеженький, несмотря на близкую полночь, и в Главной Рубке будто включили дополнительную вентиляцию. Только с его приходом всем вспомнилось, что вчера они проворонили Первое апреля.
Дисплей Мунина, видимо, тоже шутки ради, мигнул, голограмма ворона с неприятным клёкотом погасла. Штурман терпеливо произвёл перезагрузку. Вителли встал за спиной Скиннера, опёрся о ручки его коляски, и, прищурившись, всмотрелся в экран.
– Чего-то глючить стало по-крупному, – недовольным тоном заметил он, – Не как обычно, а каркает и вырубается. Посмотреть надо завтра.
Рэй утвердительно помычал. Завтра наступит после того, как он выспится.
Спать хочется ужасно… Раньше полуночи не ляжешь, а до неё ещё почти час. Да и после неё… Если б он мог, как путные люди, запросто рухнуть в постель!.. Прошла дневная заторможенность, но глаза жгло, будто они пересохли. Скорей бы, скорей! Как славно лечь и наконец выспаться! Сегодня это получится, он чувствовал.

+1

21

00 ч. 03 мин, пятница, 15 августа 2649 г.

…После единственного залпа иинглаянского монстра в рубке «Ётуна» ревут сирены, мигают тревожными надписями многочисленные мониторы и лампочки. По полу и стенам проходит вибрация, тут же усиливающаяся до мощных толчков. Люди, заполошно вскакивает со своих мест, мечутся. Кто-то за пультом управления кричит в самое ухо вставшему за плечом командира Скиннеру: «Попали!» Как будто он сам не видит! Верно, всякому, кто хочет уцелеть, пора линять отсюда как можно скорее – приборы начинают бурно искрить и взрываться. Народ в панике, топоча, с криками бросается к выходам. Всё подряд разрывается, ломается, падает. Трясёт всё сильнее. Дрожь и грохот докатываются до самого трюма «Ётуна».
Завершающий толчок так силён, что злосчастный фрегат чуть не расходится по швам. Ещё немного – и из них начнут вылетать заклёпки. И вдруг, в один миг, тряска прекращается, в Рубке, да и по всему судну вырубается свет, бестолковые выкрики тех, кто сеет панику, и тех, кто старается её обуздать, обрываются на полуслове. Полная тишина падает так же внезапно, как непроглядная тьма. Едко воняет горелой пластмассой. В абсолютном мраке слышится только чьё-то стеснённое дыхание. Все огни «Ётуна» гаснут, он безжизненно замирает, лишившись энергии – чужой звездолёт одним глотком высосал её. Нависший над ними блестящий поднос немыслимых размеров теперь собирается заглотить и сам корабль, словно сочную ягоду из компота.
Там, откуда ударил огненный столб, а ещё раньше извивались путаные зелёные молнии, теперь расширяется ослепительно-белый зрачок. Изогнутые лепестки медленно скручиваются от центра к краям гигантской диафрагмы, становясь узкими серпами. По исходящему оттуда туннелю света «Ётун» неодолимо втягивается внутрь, под днище «подноса». Этого томительного, скользящего падения вверх никто из ётунцев, конечно, не видит, просто круглый зал рубки заливает призрачный свет, от которого лица людей становятся масками безмолвных призраков – зыбкими, смазанными, голубовато-белыми.
Исполинские лепестки круговым движением сжимаются под безвольно повисшим в пустоте «Ётуном», наплотно, не оставив ни единой щели. Цилиндрический ледяной луч парализует не только тело фрегата, но и его душу – экипаж. Время замирает, остановив бесполезную суматоху. Начало событий доброго не обещает. Вспыхивает аварийное освещение.
– Разберите бластеры! – негромко, но так, что все услышали, говорит Вальге.
Больше никого не требуется приводить в чувство, призывать к порядку, подгонять, люди опомнились, паника прекращается сама. Каждый ётунец вынужден оставаться в том месте, где его застигло фиаско и там принимать свою судьбу. Бронированные двери без энергии заклинило, телепорты превращены в цацки из пластика и металла, из заблокированных отсеков не выйти, остаётся только выбрать оружие по руке и ждать. Молча ждать. Чего сейчас стоят самые выразительные слова? Чем они могут помочь? Кому?
Страшнее всего эти минуты кипящей тишины. Собравшиеся в рубке стоят рядом, почти вплотную друг к другу, но Рэй вдруг чувствует себя отчуждённым от общей массы, не членом команды, а отделённым от всех. Ожидание неведомой опасности оборачивает его непроницаемым зеркальным слоем, замыкает на самого себя, чтобы там, внутри, он отыскал опору, подготовился к предстоящему.
Ему везло. Пожалуй, ему слишком долго везло, неправдоподобно долго. Несмотря на то, что это для него шестая по счету война, корабли, на которых Рэй служил, нечто неизменно оберегало. Или они оказывались на задворках боёв, где им ничего не грозило, во втором эшелоне звездных эскадр, или, как в Противостоянии Заприкаты, вдрызг разносило соседние в строю суда, а они отделывались минимальным ущербом. А «Элегия», едва Скиннера перевели с неё, вообще сгинула бесследно, но… уже без него.
Никогда до этого дня, кроме разве что случая, когда на «Жемчужину» принимали раненых с «Коньэй-мару», изувеченных, окровавленных, растерянных, напуганных, Рэй не видел собственно кровопролития. Не испытывал момента, когда воочию видишь того, у кого отнимаешь жизнь, как предстояло сейчас, и того, кто может отнять жизнь у тебя. Но и тогда, и на Хилоне, где вокруг их севшего корабля валялись полуобгоревшие ошмётки человеческих тел, а на буром песке среди обугленных балок, щебня, искорёженных труб в тошнотворной вони палёного мяса ещё корчились испечённые заживо – всегда он оказывался уже постфактум и видел лишь последствия, последствия… Никогда до сего дня он не заставал ни пресловутого «азарта битвы», ни миллион раз воспетого «упоения в бою», которое будто бы есть. Наверное, Рэй унаследовал от отца семейную удачливость Скиннеров. Однако, любое, пусть самое долгое, везение – до поры. Пробил всё-таки и его час.
Он терял в войнах знакомых, однокашников, друзей, но лишь однажды такое произошло прямо на его глазах. Ярчайшая вспышка, заставившая зажмуриться, и всё. В момент следующего движения век в том месте, где только что был «Адамант», не осталось и пыли. Ничего, кроме ударной волны, едва не перевернувшей их «Йети», и стряхнувшей знакомые имена с мозаичного списка живущих.
Фортуне надоело сиять лицом и улыбаться ему милостиво. Уж теперь-то придётся хлебнуть сполна того, чем Рэя Эдварда Скиннера VIII, слава Богу, до сих пор благополучно обносили. Вот повезло, так повезло – нарваться на абордаж, ставший теперь диковиной, редкостью! Насколько штурман помнит, этот архаичный способ боя в последний раз применялся лет десять назад. Случай с «Кайманом» гремел в тот год, когда он поступил в Космоакадемию. Подумать только, сбылась мечта идиота – ему достаётся сомнительная слава угодить в учебники новейшей военной истории. В сноски в низу страницы, набранные петитом, в длинный ряд названий теперь войдёт и «Ётун». Будет ли он в списке потерь?..
А другие что? Скиннер оглядывает стоящих так близко. На круглой физиономии Янсонса дотлевает забытая ещё до прыжка улыбка. Тогда он отпустил какую-то шутку. Какую? Не вспомнить. Жанна. Вальге. Ли. Вахтенные. Стрелки. Всё.
Рэй скользит взглядом по стене возле выхода. Примерно на уровне глаз из коридора сквозь пятнадцатисантиметровую броню переборки просачивается точка голубого света.
– Смотри! – он толкает локтем Валдиса. Тот разом перестаёт улыбаться.
С тихим шипением проступив окончательно, острый огонёк быстро съезжает отвесно вниз. Металл добела раскаляется и с неприятным звуком лопается ровнёхонько по прочерченной прямой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться – рубку вскрывают. Элементарно, как жестянку с рыбой. А мы, значит, в роли бессловесных селёдок? Как унизительно!.. Скиннер думает – неплохо бы показать, что эти селёдки могут укусить. Но лихая мысль кажется неуместной, фальшиво героической – тоже мне, акула! Посмотрим, что ты запоешь, когда начнётся…

Среда, 3 апреля 2652 г.

…Нигде ничего не лопалось, утро наступало тихое, только пели птахи. Облака на востоке наливались ярким золотом, смотреть было больно. Четыре двадцать утра. Понятно. Больше не уснуть. «Ты поймёшь это, если у тебя есть хоть капелька ума. А у тебя не капелька, – сказал как-то Линдеман, и, выдержав порядочную паузу, закончил, – А две капельки». Рэй тогда усмехнулся, а сейчас подумал: это можно использовать для стихотворения. Две капельки ума! Ещё бы немного счастья… Крупинку. Две.
Штурман сел, решив, что не проведёт это солнечное утро столь бездарно, как вчерашнее. «Крупинка счастья, – вывел он в блокноте, – капелька ума»…
Через полтора часа, когда в саду Уолленов хлопнула калитка, пропуская уходящего на работу соседа, Скиннер VIII отделал набело три строфы. Коли так дело пойдёт, я стихов на сборник напишу, – подумал он с некоторым удовлетворением, – Вышел вчера стишок, оказалось – сонет. Сегодня тоже что-то накропалось. Мысль о том, что у сборника будет весьма ограниченный круг читателей – ограниченный корпусом крейсера, штурман отогнал.
Недавно его разобрал смех до слёз, когда наедине с собой он подумал: смотри-ка, Уэсли у нас – лирик, а я, стало быть – эпик?! Вот умора! – это его ужасно развеселило. – Уж больно о себе так думать забавно. Кто там муза эпической поэзии-то? Евтерпа?..
Утро, начавшееся в целом неплохо, тем не менее, не задалось. В восемь, поставив коляску на тормоз у штурманского пульта, Рэй занялся проверкой навигационных систем, рутиной, которая заняла около получаса. В половину девятого Мунин, вместо того, чтобы принять исходные данные для расчёта дневной траектории, выдал трескучую очередь неразборчивых слогов и цифр.
– Ну ты, каркулятор! – в гневе обратился к Мунину Скиннер, обычно предельно корректно относившийся к Вещему Ворону, – Ответствуй же!
Ворон вяло заклекотал. Едва ли эти беспомощные звуки можно было счесть за полноценный отклик. Скиннер чертыхнулся, и словно в ответ, изображение ворона полыхнуло разводами красно-чёрного и потухло с жалобным предсмертным карканьем. Перезагрузка не помогла. Романов, повернувшийся на неположенные звуки, прежде не видел штурмана таким растерянным. Попытки реанимировать безвременно усопшего Помнящего не увенчались успехом.
Слава Богу, Мыслящий нисколько не пострадал, и управление корабля полностью сохранилось. Но ум без долгой памяти беспомощен. «Орёл» мог лететь, а куда? Примерно час Саня и Рэй, бестолково переругиваясь, бились над Вторым Вещим Вороном, не подававшим признаков жизни.
– Чертовщина. Какая-то чертовщина, – поневоле отставленный от дел навигатор вертел в руках карандаш, – Чего теперь делать?
– Большую Автоматическую Трансформу ждать надо. Осталось всего три дня. Она подойдет где-нибудь числа пятого?
– Саша задал это вопрос, только чтобы расшевелить его.
– Раньше… раньше, – голос Скиннера сел, губы не слушались.
– Не расстраивайся, Рэй! – с участием сказал Саня, – Придет БАТя, настроит все компы где-нибудь за полчаса, меньше даже. Запишет там заново параметров всяких, до фига всяких примочек…
– Ладно, ты меня утешил.
– А что мне ещё остаётся?
– заметил Саня совершенно откровенно.
– Действительно, что ещё остаётся? – усмехнулся штурман.
Короткий, слишком громкий смешок вышел похожим на рыдание. Ему самому это очень не понравилось – ещё истерики за пультом не хватало:
– Все, проехали. Это был момент слабости. Он прошёл.
Рэй упрямо тряхнул головой, вдохнул, выдохнул. Чего, правда, он так вышел-то из себя? Обидно было потерять контроль над пространством, над кораблём и над собой.
– Прогрессирующий идиотизм… – шипящие и рычащие звуки хорошо выразили его досаду.
– Тебе ж пока это оборудование не нужно, – напомнил капитан, – Всё равно мы тут болтаемся, как навоз в проруби.
Скиннер хотел ответить, но в Рубку, насвистывая, вошёл Роберто. Штурман поздоровался, как всегда весело, приветливо – второй-то пилот ни в чём не виноват.
– У нас новость. Печальная.
Вителли вылупился на напарников и сразу сказал:
– Мунин совсем отказал?
– Ага!
– хором сказали оба.
– Йес! – с непонятной радостью воскликнул Вителли и сделал соответствующий лихой жест.
Почему-то стало веселее.
– А вы чего? – быстро спросил итальянец.
– Мы впали во фрустрацию, – честно ответил штурман.
– У нас такое было, – сказал Вителли, по-хозяйски отодвинул Рэя, уселся за пульт и сразу начал священнодействовать, – У вас есть такая штучка с лампочками? Ну, где четыре разноцветных кнопочки? – принялся успокоительно прикалываться профессорский сынок, – Попробуем повторить то, что мы с Ромео однажды уже делали…
– Врубай, Витюк!
– ответил капитан на вопросительный взгляд второго пилота.
– Давай, всё равно хуже не будет, – подтвердил штурман.
Тот нажал враз две кнопки. Все замерли в ожидании. Секунда, другая. Появилась загрузочная картинка.
– Да! – заорал штурман.
– Погоди ещё, – одёрнул капитан, – Может, ничего не вышло.
– Вышло-вышло!
– выкрикнул Вителли, когда из стены центрального поста вылетело знакомое длинноклювое изображение.
– Вителли, ты гений! – выдохнул навигатор с огромным облегчением.
– Я знаю, – скромно ответил Вителли.
Все шумно перевели дух.
– Витюк, я тоже хотел это сделать, – подал голос Саня, – так что, может, это и не из-за тебя.
– Из-за него, из-за него!
– настоял на правде штурман, – Пришёл второй пилот и всё исправил. Я теперь спокоен. Добрый Доктор Айболит нашу птичку оживит.
– Пусть из-за него,
– великодушно согласился Романов, – Главное, получилось.
До конца смены в Рубке царило абсолютное единодушие и взаимное обожание. Ещё одна экстремальная ситуация сжала, спаяла вместе их души. Расплевавшийся накануне с очередной пассией Ви¬елли просидел с вахтенными до самого обеда – объясняя это тем, что хочет ещё последить за Мунином. Скиннер поглядывал на него немного завистливо – когда неутомимый Кобелино спит? К полудню подгребла парочка блондинов – Уэсли и Фернандес. Тряхнув звенящей головой, Рэй поймал окончание фразы. Роберто весело рассказывал им о происшествии:
– …Врубилось, заработало! Короче, чиним мы компьютеры. У меня самый быстрый способ.
– Он гений! –
с искренней благодарностью повторил Скиннер.
– Джонни, сколько денег вы сэкономили на моём ремонте? – между прочим спросил второй пилот.
– Я так делал, – опять встрял Саня, – Мне тогда семьсот пятьдесят тысяч, прикинь, сразу дали. Или семьдесят пять?
– Чего нолик-то, ничего не значит! –
засмеялся Вителли.
– Нет, вроде семьсот пятьдесят. Я собирался его включить! – настаивал командир.
– Около миллиона, – подсчитал в уме Уэсли, – Миллион юнионов.
– Нормально!
– оценил внушительность суммы Роберто и заявил, пользуясь случаем, – Прошу прибавку к зарплате.
– Ты её получишь. – Рэй вопросительно посмотрел на командира.
Она будет чуть поменьше, чем у меня, – согласился тот.
«Королевская» вахта закончилась, Джонни и Тюбик остались в Рубке, остальные потопали по широкому коридору обедать. То есть потопали двое, а третий покатился.
– Я сейчас зеркало разбил у себя в ванной, – сказал вдруг Вителли, – Поскользнулся неудачно и разбил локтем верхнюю часть. Я не смотрелся в осколки. Сразу собрал их и выбросил.
– Правильно, – помрачневший штурман кивнул, – Но всё равно примета плохая.
– Да я знаю,
– второй пилот опять не забыл придержать дверь кают-компании перед Скиннером. Рэй с благодарностью взглянул на него.
Вителли хорош собой, но слишком много кровей смешалось в нём, чтобы причислить Роберто к классическим красавцам – первобытная грация, отличная фигура и смугловатая кожа достались ему от микронезийских предков матери, вместе с выразительными скулами, немного уплощённым носом, большим улыбчивым ртом и разрезом узковатых глаз. А вот их цвет, густые тёмно-русые волосы и живой характер – от жизнерадостных итальянцев, фамилию которых он носил. Должно быть, от них он унаследовал также умение располагать к себе людей, очаровывать с первого взгляда, с первой улыбки, с первого слова.
Для того же, чтобы обидеть гражданина Роберто Вителли, в отличие от капитана, или Джонни, не говоря уж о Кент, надо сильно постараться! Самая употребляемая и распространённая фраза при общении со вторым пилотом прозвучала ещё в день его прибытия на корабль: «Вителли, тебе никто не говорил, что ты нахал?». Он в ответ на неё выпучивает невинные серые глазки и улыбается самым обаятельным образом. И остаётся лишь улыбнуться ему в ответ, обречённо вздыхая: «Вителли, ты неисправим!».
После обеда, прошедшего так оживлённо, что даже желчные замечания Мэтьюза не испортили приподнятого настроения, все разошлись кто куда.

Александр плюхнулся на свою кровать, рассеянно посмотрел в оконную панель. Раздвоенный стояк уличного фонаря, похожий на двуглавую змею, зажёг хищные, уплощённые головки ламп.
Всё приходится делать самому! Лично облазав втроём с Шиямавой и Коржевым вызывавший сомнения участок между лёгким и прочным корпусом четвёртого уровня, сплошь заполненный проводами, трубами и кислородными генераторами, Романов удовлетворился состоянием космокрейсера. При всей дурости Уэсли техническое оснащение «Орла-17» нареканий не вызывало. Нормалёк, всё круто!
Однако Джонни наглеет.
Поправил бы Саня морду этому парню!.. Одно хорошо – в случае возникновения каких-либо беспорядков кандидатуру Уэсли не поддержит экипаж, можно не опасаться. Сработает обоснованный стереотип: стать командирами астроинженеры практически не имеют шансов, поскольку у них нет навыков судовождения. А ещё потому, что в основном они – «дубы» и с годами дубеют дальше.
Сам командир знал корабль, как свою квартиру. Нет, лучше – в квартире можно что-то не найти: мало ли, жена или подружка нужную вещь убрала… Кстати, о подружке… можно сходить к Ленке. Или можно выспаться, а к ней сходить перед началом четырёхчасового дежурства…

…Четыре часа отдежурить во вспомогательной рубке «Пытливого» – службишка не бей лежачего, однако его вахта закончилась полчаса назад, живот подвело, а сменщиков что-то не видать. Саня стаскивает наушники, в которых беснуются помехи, снимает ноги с пульта и включает на теле¬порте внутрикорабельную связь:
– Господин капитан-лейтенант, это Романов. Когда меня сменят?
– Хто?.. –
вопрошает неузнаваемо гулкий, как из бочки, голос Флега, – Чего?..
– Смена когда придёт? Я есть хочу!

Ваня-Гоблин странно взрыкивает и связь обрывается. Пьяный он, что ли, в дупель? Они там шары заливают, а я… А я пошёл обедать! Хрен вам, быть вечным вахтенным я не подряжался!
Саня заглядывает в курсантские кубрики и видит там лежбища томных привидений обоего пола. Вообще-то ребята в академии рассказывали, что патрулирование в верхних слоях атмосферы Жайля – то ещё испытание, во время бурь бол¬танка равняется шторму в девять баллов. Видать, поэтому девяносто пять процентов экипажа пугают харями унитазы. Остальные пять процентов кое-как стоят на ногах, но с кем ни заговоришь в коридоре, магическое слово «обед» действует одинаково: человек меняется в лице, зажимает рот и бежит в ближайшую дверь.
В каюте Флега пусто. Офицер обнаруживается в ванной. Гоблин стоит в пикантной позе: опираясь ручищами о края туалетной мойки. Зверюга-начальник оборачивается, и его небритая будка оказывается не только опухшей, но к тому же и зелёной – прямо по видовой принадлежности…
– Курсант Романов вахту сдал. Автоматика вспомогательной рубки включена. Прошу разрешения идти на обед, – докладывает Саня.
Он ещё договаривает, когда Флег вкось машет левой клешнёй – «уйди!» и с рёвом сгибается над раковиной, заливая её остатками вчерашнего ужина.
Оставив Гоблина, Романов заходит в последнее по коридору помещение жилого отсека. Такого праздника Саня за все четыре года учёбы не видел – накрытые столы, заставленные нетронутой едой, в абсолютно пустой столовой. Только в окошке раздачи плывёт бледная, как жайльская луна, физиономия кока Юнуса, лёгшего грудью на прилавок. Занявший своё место Романов берёт вилку и ломоть хлеба. Увидев это, Юнус ещё сильнее бледнеет и начинает задумчиво сползать под раздаточный стол, но сжимает зубы и успевает метнуться в туалет.
– Санчоус? – Нора Росхольм перекидывает тугую косу через плечо, присаживается к нему за столик, – Ты чего?
– Жрать хочу! –
не кривя душой, говорит Саня, – Слона бы съел.
– И я,
– почерпнув пару ложек, Нора оглядывает столики, заждавшиеся едоков, – Слушай, надо поступить по-умному. Попируем? Давай, правая половина столовки будет моя, а левая – твоя?..

+1

22

Стоило бы, конечно, прилечь, Рэй знал, но и подумать об этом было тошно. Десятилетняя выучка и служебная необходимость и то не научила засыпать среди дня. В каюте темнело, но свет включать не хотелось. Хотелось молча посидеть у окна, глядя на улицу. Бабушка когда-то называла это смешным словом «посумерничать». Что ж, посумерничаем.
На Монте-Флёр сходил тёплый осенний вечер. Прозрачные лилово-серые облачка с розовой каймой таяли в ясном небе. Чуть слышно заурчал мотор. По дороге справа и сверху скользнул яркий свет фар. Через миг выходящий на дорогу низкий заборчик и стена гаража Скиннеров осветились красным от задних подфарников. Заскрипели, залязгали металлические гаражные ворота – сосед ставил машину. Дик Уоллен приехал с работы, заодно завозя домой от бабушки малышку Минни. Она что-то щебетала, наверное, рассказывая отцу о своих детских открытиях, приключившихся за долгий день. Залаяла собака, встречая хозяев.
Снаружи пролетел по неуверенной траектории обманутый вечерним теплом запоздалый комар. Изнутри по оконному стеклу бестолково бегала неугомонная длиннотелая мушка, сложив на спине слюдяные крылышки, и Рэй почти поверил, что всё это настоящее. В действительности же этот скрупулезно, до малой травинки, воссозданный мираж – лишь отражение его любви и памяти. Стоит прикоснуться пальцами к раме, чтобы открыть оконную задвижку, и иллюзия рассеется.
Никто не шёл по выложенной плиткой садовой дорожке прямо под окном. Он нарочно не ввёл в пейзаж никого из родных. Чтобы не травить себя. Чтобы обманутое глазами сердце не стало ждать – когда же они войдут в комнату?..
Желание поднять раму, выглянуть в сад, вдохнуть наяву особенно свежий вечером запах росистой травы и листьев стало невыносимым. Сейчас обламывать себя ни к чему, – напомнил себе Рэй – хочешь понюхать листочки и травку, пили в оранжерею. Нанюхаешься до позеленения!
Оранжерея была самым большим помещением на корабле, а благодаря искусным голограммам вообще казалось, что в ней можно часами плутать, как во взаправдашних тропических зарослях. Закат над ними был ослепительным, оранжевым с полосами винно-багрового. Хрипло перекликались голографические длиннохвостые попугаи. Пахло от широких, перистых глянцевитых листьев многочисленных растений действительно зеленью, влагой, а ещё – слабо и сладковато – цветами пурпурного висса с Дафнии. Пол покрывала живая трава подстриженного газона.
Так-так, не он один сегодня стосковался по природе – в развилке большого дерева уже сидела Хелен, прислонившись спиной к серому гладкому стволу и вытянув ноги вдоль самой толстой горизонтальной ветви. В лучах заходящего солнца она сосредоточенно писала, держа малюсенький блокнот на коленях.
– О, Рэй, ты как раз мне нужен, – она подняла глаза на шорох раздвижных дверей, – Придумай рифму к слову «одна».
- Луна, – не стал раздумывать штурман, – Она. Волна. Выбирай. Ещё надо? Полна. Больше сходу не могу. Дай подумать. Ты стишок пишешь?
Девушка кивнула. Две недели назад Скиннер убедил её, что слагать стихи совсем нетрудно, и тогда же с его помощью она написала первое стихотворение, которое Рэй вполне искренне расхвалил, ведь Кент сделала всё сама, он только чуть поправил размер и подыскал пару-тройку синонимов. Хелен приохотилась к этому занятию, чем штурман втайне гордился. Заражать тем, что сам любишь, легко и естественно.
– У нас на корабле на восемь офицеров три стихоплёта, – прикинул он вслух, – Перебор.
– Три?
– подняла бровь Хелен, – А кто третий? Вителли?
– Нет,
– усмехнулся Рэй, – Вителли некогда. Он занят более важными делами.
– А, ну да,
– сразу поняла доктор и прибавила наставительно, – А мог бы для девушки и стишок сочинить, для разнообразия, – Хелен снова задумалась, – Так кто же третий? Этот твой друг? Уэсли?
– Точно,
– кивнул Скиннер, – У него стаж поэта больше, чем у меня. Он лирик у нас.
Хелен задумалась, подставляя варианты подсказанных рифм, шевельнула губами, улыбнулась. Рэй не стал больше мешать вопросами. Её распущенные рыжие волосы, позолоченные закатом, го¬рели на фоне густой листвы. В оранжерее тоже темнело, но Кент уже дописала страничку. В быстро наступающих сумерках они сидели вдвоём. Рэй услышал, как девушка сначала тихонько, а потом погромче запела:
– «Звёздная ночь, дивная ночь»…
Пела она славно, чистым сильным голосом легко выводя мелодию стародавней рождественской баллады.
– Хорошо! – одобрил Скиннер, когда она допела, – Откуда это?
– Спектакль в детстве ставили. В воскресной школе.
– А-а. Про что?
– Ты не знаешь, про что бывают спектакли в воскресной школе?
– Догадываюсь. Что-нибудь невозможно умильное?
– Конечно, –
сказала Кент, и добавила, – Я была ангелом.
– Ты-то ангелом?!
– Рэй аж поперхнулся, – Ну, если ты ангел, тогда я – бегун-марафонец.
– Почему?
– надула губки Хелен, – Я же и хорошая бываю.
– Не сомневаюсь,
– Скиннер побоялся, что обидел докторшу и быстренько добавил в тон серьёзности.
– Я тогда, правда, главного ангела играла, – Хелен предпочла пропустить колкость мимо ушей, поглощенная приятным воспоминанием. – Папа мне такие смешные крылья сделал из бумаги. На резинке…
Она замолчала и стала подозрительно пристально разглядывать сорванный с дерева листок. Скиннер понял, что нельзя больше говорить об этом – её рана от потери родных ещё слишком свежа. А Хелен, сунув записи в карман своего комбинезона, уже слезала с дерева.
– Пойду ужинать. Ты здесь останешься?
– Нет, я тоже иду,
– ответил штурман, но не сдвинулся с места, давая ей уйти первой, – Мне к восьми в Рубку.
– Не сиди тут слишком долго. Уже сыро, простынешь.

Однако Рэй посидел ещё минуту спокойно, вспоминая услышанную когда-то в швейцарской кирхе балладу, напетую сейчас Хелен, и глядя на смятый древесный лист, брошенный ею в траву…

+1

23

К десяти вечера глаза просто закрывались. Рэя одолевала сонливость, но она, конечно, пройдёт без следа, едва доберёшься до постели. К ночи он стал неуклюж, от постоянной бессонницы и усталости координация подводила. Неловко задетый локтем листочек бумаги красиво спланировал с приборной доски на пол.
– Смотри, чего делаешь, эй! – сказал капитан. – Тугодум ходячий!
– Сам такой!
– немедля отозвался штурман, не придумав сразу лучшего ответа.
– А кто сказал, что это относится к тебе? – вроде бы отыграл назад Саня, – Ты ж неходячий!
Что правда, то правда, и не возразишь. Скиннер довольно хмыкнул. Санины шутки нравились ему своей парадоксальностью, неожиданными отскоками в сопредельные области смысла. А на правду обижаться не стоило.
От хронического недосыпания проблемы с координацией, похоже, начали возникать не только у штурмана: указательный палец капитана случайно попал на кнопку пуска левой артиллерийской установки. Не страшно, (ни в кого ведь не попали), однако и хорошего мало. С носа – или нужно сказать «с клюва»? – «Орла» сорвалась очередь зеленоватых вспышек. Рэй Эдвард нахмурился. Александр Борисович ругнулся.
– Это ты виноват, – надо же Романову спихнуть на кого-то недовольство, – Потому что ты неловкий. Ты психуешь и дёргаешься.
– Психуешь и дёргаешься у нас ты, а я человек очень спокойный.
– Да, но если психанёшь, загрызаешь насмерть.
– Лучше не доводи до греха,
– не стал возражать Скиннер.
Перегнувшись через подлокотник, штурман дотянулся до упавшего рисунка, поднял его, и почувствовал, как спёрло дыхание. Он узнавал такое расположение размытых от яркости огней и эти зелёные извилистые молнии, прорисованные очень тщательно... Рэй побелел. Зелёные разряды хищно протягивались из дня, о котором он больше всего хотел бы забыть, в сегодняшний вечер, где для них, по идее, не должно было быть ни места, ни причины. Чертовски характерное изображение, даже при большом желании за него нельзя было принять нечто другое. Чья это картинка? Как она попала сюда, на пульт? Что это – напоминание ему? Предостережение? Угроза?
За ворот полез знакомый знобящий сквознячок паранойи. После освобождения и госпиталя его, как и всех остальных возвращаемых из плена, упекли на несколько недель в «Приют Странника», а, по сути – в психушку. Дражайшие начальники, кстати. Хотели, как лучше – пытались спасти ускользающий рассудок «членам большой семьи Космофлота». Хуже всего, что после приступа ярости от новой несвободы и недоверия, когда его выпустили из этого весёлого заведения, когда главное желание вырваться сбылось, когда удалось доказать другим, что он не псих, Рэй Эдвард Скиннер VIII в глубине сердца иногда сомневался – а, собственно, так ли это? Не держали ли его там, в общем-то, справедливо?
Он боялся, точно боялся, что крыша у него в один прекрасный момент съедет. Знал – это возможно, и боялся. Конечно, за три последних года Рэй начал воспринимать всё гораздо острее, чем раньше. Чувствовать объемнее и тоньше – видимо, душа тоже поддаётся тренировке. Выходит, она стала куда уязвимее, и в этом опасность – не истончится ли она настолько, что первый же серьёзный удар её порвёт? Да и без удара натянутые до предела в постоянном ожидании нервы могли сдать. Сейчас он засомневался в здравости своего разума. Кто и зачем нарисовал его кошмар? Может быть, это его взбесившееся воображение поместило жуткий образ из прошлого на чистый лист? Может, и листа-то вовсе никакого нет?
Э, совсем дошёл – когда в последний раз так руки дрожали? Отлучившийся Саня вернулся, по обыкновению громко топая пятками. «Шаги Командора», – подумал Рэй, собираясь положить на прежнее место зловещий рисунок. Штурман замер, почти не дыша, выжидая. Пусть командир заговорит первым, скажет что-нибудь, из чего Рэй смог бы уяснить главное – спятил он всё-таки или нет. Секунды продлилась пауза, или целый час?
– А, ты смотришь на эту хрень? – заглянув сверху в листок, небрежно спросил Романов, и упал в пилотское кресло.
Сердце у Скиннера, наоборот, подпрыгнуло выше крыши. Он привык к Саниной манере выражаться и знал, что хотя, в принципе, универсальное словечко может означать что угодно, но уж чистый лист – в последнюю очередь. Он обострившимся чутьём уловил – небрежность Романова была немного слишком небрежной.
– Интересная картинка. Что это?
Вопрос выскочил у штурмана бесконтрольно быстро и лишь поэтому не успел вобрать в себя всю тревогу и томительное любопытство. Рэй надеялся на это. Какой он лицемер! Но надо же узнать, и лучше сразу, варит ли нормально его котелок!
– Хрень какая-то, – очень понятно объяснил командир, – Видел однажды. На втором курсе, восемь лет назад, значит, у нас практика была по высадке и выживанию. Пока на Земле ещё, на Урале, в глухой тайге. В самое гнусное время в средней полосе планеты – в начале ноября. В тот вечер мы с ребятами в лесу заночевали, погода такая слякотная стояла. Знаешь, там лес… гиблый – вот такой эпитет приходил на ум, когда мы продирались сквозь ветки и валежник. Дело даже не в том, что осенью он мрачным выглядит. А потом я ещё и не такого страху натерпелся – деревья ломало и корёжило, жуть!
Саша, включая автопилот, ухмыльнулся, чтоб Рэй не принял его давний испуг всерьёз.
– Парни отправились за сушняком, а я остался в модуле, включил освещение, чтобы они не затерялись. И тут началось. Поднялся жуткий гул, будто земля проваливалась. У меня мурашки по телу от страха поползли. А примерно в километре от меня на лес опустилось что-то вроде чёрной трубы со светящимися внутри огнями и пучком таких зелёных молний, – Саня щёлкнул пальцем по рисунку, – Я на часы глянул, инстинктивно, а секундная стрелка не движется. Помню, ещё удивился этому – с чего бы часам останавливаться. «Всё, конец света!» – думаю. И тут вдруг само погасло освещение модуля. «Труба» эта светящаяся исчезла, а рядом чего-то ещё шумело и грохотало. Потом всё стихло. В небе, откуда появился этот… объект, просветлело, облачка появились…
– Сколько это продолжалось? –
спросил нахмурившийся Рэй.
– Минут пять. Ну, может, семь.
– А потом что?
– О, как я из леса улепётывал! –
с коротким смешком ответил первый пилот, – Офигенно быстро! Как ошпаренный. Когда уже добрался до посёлка неподалёку, понял: не время остановилось, это батарейка в часах разрядилась. А освещение погасло – аккумулятор сел. Только через полчаса решил вернуться. Надеюсь, ты понимаешь…
Конечно, Скиннер понимал, что самолюбивому Сане непросто было сознаться в этом. Если Романов, далеко не трус, убежал, бросив всё, стало быть, правда, жуть обуяла.
– Вернулся ты, и что там было? – повествование нравилось штурману всё меньше, – Что ты там увидел?
– Увидел такое!.. Ребята хвороста насобирали, пришли, а меня нету. Они и отошли-то недалеко, а ничего не видели, не слышали, прикинь! Я рассказываю, а они не верят. Пошли, говорят, посмотрим. Ну, пошли. Вышли на то место, а там поляна диаметром метров двести, такой правильный круг, будто кто-то его посередине леса взял, да и обвёл циркулем. Какое-то безотчётное чувство тревоги меня не покидало, когда мы на поляну выбрались. В круге пучки старой травы примяты, как пожёванные. Сосны с корнем вырваны, и уложены рядками, кронами на север. А те, что устояли, обломаны, да как-то хитро – до половины. Часть деревьев, будто в танце каком, наклонились стволами в одну сторону, в направлении юг-север. Ванес собаку с собой взял, так она, понимаешь, на границе круга, как вкопанная, замерла. Ощерилась, шерсть дыбом, рычит, будто с ума сошла. Ванес её тянет за поводок, а она готова была удушиться, но в круг не пошла. Пока мы топтались, пса толкали, мимо нас пролетели две бабочки. Понимаешь,
– сказал Саня с нажимом, – Бабочки! В ноябре! В поясе умеренного климата! – втолковывал он, видя, что Скиннер VIII не въезжает, – По всем срокам и погоде они обязаны были пятый сон видеть.
– Значит, там было теплее обычного?
– сделал логичный вывод Рэй, – Вы сообщили об этом властям?
– Само собой.
– Что же они ответили?
– спросил Скиннер, предполагая в общем, что услышит, и не ошибся.
– Ничего. Они не отвечали, они спрашивали. Думал, «бэбики» душу вытрясут. Особенно один дедок усердствовал в отдельном кабинете. Долго расспрашивал каждого, особенно меня: «видел ли раньше подобное?», «считаете, это было природное или техногенное явление?», «не напоминал ли что-нибудь этот феномен?». А чего он мог мне напомнить, я ж курсант зелёный, опыта ноль. На смерч, – говорю, – похоже, на шквал, на грозу с молниями, страшно до отказа мозгов. Потом этот старикашка посоветовал всем не распространяться. Мол, секретные испытания нового вооружения, гражданским знать не надо. Пусть и дальше считается, что Земля – заповедная территория, где нет ни одного оборонного предприятия, где не производится оружия серьёзнее охотничьих дробовиков. Подписку взяли о неразглашении, сказали: «вам лучше забыть об увиденном». Я и забыл, а сегодня мы с Вителли сидели, трепались, я и вспомнил про это. Тюбик услышал, пристал, – расскажи да расскажи. Вот и рассказывал, нарисовал даже для наглядности. Да Тюбик ещё не дорос, кишка тонка, всё равно не понял ничего.
– Я тоже видел такое, – Рэй счёл своим долгом сказать об этом Романову, – На ингском корабле. Это их силовая установка, она же – супероружие. У других рас ничего подобного нет.
– Шутишь?
– обалдел командир, – Как эта штука там, в лесу, оказалась? На Земле?!
– Мне бы тоже хотелось это знать… Теперь и спросить не у кого.
– Расскажи про ингов, –
вдруг попросил Саня, – Я никогда с ними не сталкивался. Ты ведь про них знаешь больше, чем любой преподаватель ксенобиологии.
Совсем Скиннеру не по нраву была эта просьба, но рисунок командира слишком основательно вы¬бил навигатора из колеи. Невольно поглядывая на картинку, Рэй конспективно рассказывал всё, что знал об этой расе. Инги внешне практически неотличимы от представителей биологического вида «Homo sapiens». Их стройным телам позавидовали бы античные боги. Прирождённые вояки. Сражаются хорошо, храбро, но словно бы даже без ярости, величаво, серьёзно, собранно и сосредоточенно.
Среди воинов искореняется несдержанность, ибо она рождает гнев, ревность, ненависть, рознь. Их с детства готовят (и, надо отдать должное, здорово готовят) в специальных монастырях, по заведённому тысячелетия назад неизменному порядку. Спустя 9 лет послушнику устраивают что-то вроде экзамена: по традиции, он должен сразиться с одним из лучших бойцов монастыря или пройти живым по «коридору смерти» с роботами, вооруженными всевозможными орудиями убийства. Наступив на определённую половицу построенного в незапамятные времена монастырского лабиринта, с боков, сверху и даже снизу можно получить. До смерти. Слабые отбраковываются безжалостно.
– Это они сделали такое с тобой? – выслушав, спросил Романов, показывая на коляску.
Скиннер молча кивнул.
– Отбраковали, значит, – подытожил командир, – А что потом? Ты жил дома, на Коре?
– Нет, на Латоне. Не дома.
– Как? Почему? А отец с матерью? Они знали, что ты был ранен?
– Узнали,
– штурман отвечал отрывисто и неохотно, – Два с лишним года спустя. Я не хотел сообщать.
– Как же они узнали?
– Кто-то поделился.
– Кто?
– Не знаю.
– Рэй добавил почти неслышно, – Знал бы кто – голову бы оторвал доброхоту.
Джонни был незаменимым другом хотя бы потому, что всегда появлялся в нужном месте в нужное время. Прерывать неприятные для Рэя разговоры стало уже его специализацией. Даже Фернандес сегодня не опоздал. Пост сдали, пост приняли. Аминь.

Как Скиннер и ожидал, кровать подчистую развеяла желание спать. Чему удивляться-то? – без обиды думал Рэй, разглядывая желтоватую половинку растущего Фавна, почти достигшего зенита, – Слишком много стимуляторов и крепкого кофе, слишком мало сна. Сумасшествие какое-то! Сплю по четыре часа в сутки, весь день на взводе, словно на острие. Слежу, как бы не пропустить появление Прохода, ночь ли, день ли – не играет роли… Отказ Мунина утром – не моя ли вина? Подобное уже случалось незадолго до того, как мы потерялись… И неоднократный приход БАТи, как оказалось, ничего не исправил, хотя должен был…
А что же с той штукой, которую Саня видел? Возможно, правда, испытания. Наши спёрли иинглаянскую технологию? Интересно, Линдеман принимал в этом участие? Но, по-моему, его отстранили от ингских дел… Ах, это же было восемь лет назад…
Н-нда, Рэй-тян, напутал ты, однако. А в устном рассказе всё казалось простым и понятным. (Это потому, что слушатель у тебя был неискушённый, сглатывал всё подряд, а ты на его месте возмущён-но плевался бы). Как объяснить то, в чём сам не можешь разобраться?
Ежику понятно, инги – существа, напоминающие воплощённых ангелов, ну, только что бескрылых… просветлённые они. И внешность их, и роль, я, в общем, описал верно, и вот тут-то как раз и возникает неразрешимое противоречие, о которое разбиваются все построения рассудка. Как же столь развитая цивилизация, с тонким восприятием, и, безусловно, гармоничной культурой, превосходящей лучшие образцы Земли и её колоний, так изуверски жестока к людям?

«На самом деле мы ищем во вселенной не другие миры. Нам нужно наше отражение. Человеку нужен человек!» – кажется, говорилось в известной фантастической книге далёкого прошлого. Оказалось, такое желание было из разряда тех, с которыми, по пословице, надо бы быть поосторожнее – вдруг исполнится? Вот же оно – долгожданное, как никогда полное, сходство, отражение, кое в чём даже усовершенствованное по сравнению с тем, кто самозабвенно загляделся в зеркало, найдено, наконец! Сбылась вековая мечта человечества? Где же бурная радость по этому поводу? Где братская близость, на которую люди, как им думалось, вправе рассчитывать? Почему отражение не отвечало на добрую улыбку? Почему вместо тёплого родственного прикосновения люди неизменно натыкались только на непроницаемый холод прозрачного стекла?..
Земное человечество в сердитом недоумении кинулось на эту, вроде бы несуществующую преграду, но так поранило протянутые в страстном порыве любви руки, что залило осколки отношений собственной кровью и долго выковыривало из глубоких порезов блестящие, словно слёзы, мелкие, острые стёклышки разбитых надежд. В то время как отражение даже не повторило выражения гнева. Оно лишь презрительно усмехнулось и отступило вглубь зазеркальной тьмы… чтобы возвращаться нежданно в разведанный домашний мир людей, и силой брать то, что плохо лежало, или просто нравилось. Разбитое зеркало – дурная примета. Вместо задушевного друга люди получили врага, опасного тем более, что человеческие слабости были ему отлично известны, не хуже собственных. Всестороннее сходство давало ингам такое преимущество. Земляне этим похвастаться не могли, ибо несостоявшиеся партнёры душу распахивать не собирались…
Меньшая из лун, голубоватая Менада, запуталась в верхушке соседского клёна. Страшно далеко это сейчас происходит на самом деле… Но Рэй вновь порадовался, что видит лишь весьма реалистичные изображения Фавна и Менады, а не их самих из окна бывшей детской, которая стала бы уютнейшей камерой пожизненного заключения. Спина слабо ныла, да это разве боль? Так, ерунда, сойдёт за колыбельную. Правда, слишком унылую для приятных раздумий перед сном...

00 ч. 07 мин, пятница, 15 августа 2649 г.

…Огонёк заканчивает вспарывать стену. По завершенной линии разреза, ещё сияющего голубым, толстенная прямоугольная плита брони с гулким колокольным грохотом выпадает внутрь. После зависшей паузы в правильный, настолько правильный, как будто он был здесь с момента постройки фрегата, проём блестящей крабьей стаей хлынула панцирная пехота. По упавшей плите, влипшей от собственной тяжести в пол, вразнобой грохочут кованые ботинки. Тускло сверкающая лавина ингов вливается в рубку с равнодушной неумолимостью прибывающих вод потопа. Первые залпы, кажется, должны смести передние ряды нападавших, завалить убитыми, запрудить этот поток отборных войск, да где там… Доспехи, лучшие в обжитой части космоса доспехи, защищают ингский передовой отряд от стрельбы не хуже силовых полей.
А они-то?.. Рэй чувствует себя голым, как улитка без раковины. Если бы у них в рубке были подобного рода латы! Да когда бы они успели их надеть?.. Вокруг стреляют. Он тоже стреляет. Попадает ли?.. Неважно… Рядом падают. Поднимаются. Или нет. Хочется вжаться в какую-нибудь стенку. Куда?.. В круглой западне рубки не имеется ни углов, ни закоулков. Все они в своей повседневной робе как на ладони. Нет, уже как на сковородке. Всё пространство тесного из-за множества набившихся существ круглого зала пронизано огнём и жаром. Шарики плазмы, почти неразличимые в полёте из-за сумасшедшей скорости, оставляют лишь дрожащий след раскалённого воздуха. Один такой яркий сгусток огня беззвучно сносит голову Вальге. И только после этого с шумом лопается. Это Скиннер VIII ещё видит. Ли Вон что-то резко вскрикивает сзади. Зовёт его?.. Нашёл время!..

Отредактировано Рэймонд Скиннер (23-05-2011 14:58:28)

0

24

Четверг, 4 апреля 2652 г.

Отчаянный окрик Ли хлестнул нейронной плетью по спине, и Рэй открыл глаза, ещё слыша его. Двадцать пять минут пятого. Чистые рассветные краски за окном сопровождались пением просыпающихся птиц. По бледноватому небу плыли взлохмаченные с ночи облака. С одного свесился полуоторванный клок, словно великан с сонной пока земли дотянулся и дёрнул, желая вырвать из небесной ваты кусок, да вдруг передумал. Ночью кто-то ещё таскал Бога за бороду…
Мятежный великан, ётун из древнескандинавской мифологии… Внезапно мысли Рэя наткнулись на воинов-берсерков, перед сражением намеренно причинявших себе боль, дабы прийти в ярость, в боевое неистовство. Они слыли непобедимыми, абсолютно бесстрашными, ценились владыками-нанимателями, и были весьма распространены. Ну, мне-то не надо утруждаться, боль со мной всегда. Смотри-ка, чем я не берсерк? Самый натуральный! Натуральнее некуда…
Повернувшись, Скиннер VIII попробовал развить понравившуюся мысль. – Стало быть, можно дать боли сломать себя, а можно превратить слабость в неиссякаемый источник силы? О, тогда мне впору патентовать вечный двигатель! Моя рана никогда не заживёт, и, значит, страсть, ярость и гнев не потеряют накала. Считалось – боль берсерка священна, ибо она отнимает страх. Красивая идея! Ещё бы это было правдой…

18 ч. 21 мин, четверг, 25 декабря, 2625 г.

…Кажется, теперь «Даэрон» дрожит от нетерпения, почти падая в створ одного из входных люков летающего ремонтного завода. Ряды шестиугольных люков делают мобильный док похожим на титанических размеров футбольный мяч. Под наружной скорлупой «Нарлини» в пустоте висит второй мяч, поменьше, с открывающейся шестиугольной дырой, к которой и плывёт покарябанный линкор.
– Сближение идёт медленно, – замечает Мэтьюз, – По расчётам надо быстрее.
– Понял,
– цедит Чекини, плавно отжимая штурвал, – Идём быстрее.
– Скорость сближения увеличивается,
– удовлетворённо говорит Новак. – Не промажь, бомбардир!.. Трибуны замерли в ожидании гола!.. Оле-оле, в девятку!
Если первая в жизни самостоятельно проведённая стыковка у всякого нормального астролётчика вызывает щенячий восторг, то тысячная проходит на том же уровне эмоций и автоматизма, что втыкание штепселя в розетку. Пневматика швартовочного гнезда охватывает оба выставленных вперёд стыковочных узла «Даэрона». Линкор сладострастно вздрагивает и замирает.
– Приветствуем вас у себя, отважный «Даэрон»! – выпевает в динамиках центрального поста хрипловатый голос Эланис Хименес, старомодной кинозвезды, должно быть, любимой владельцем дока. – Ремонтники на «Нарлини» не считают ворон. Покинуть судно умоляем мы усталый экипаж. Трап уже подан к первому переходному люку, Незамедлительно ударный труд начнётся наш…
– Куда мы попали?
– встающий с кресла Энрике ошарашен, – В мюзикл?
– Мы скрасим вашу с кораблём недолгую разлуку,
– Эланис выводит бравурную руладу, – Как подобает, встретим мы героев Космофлота! Добро пожаловать на наш гостеприимный борт!
– Забыл сказать,
– смущённо улыбается Рон, выходя из рубки, – Они тут все подвизаются на поэтической ниве. У хозяина бзик, ну и остальные… въезжают в колею. Но это единственный недостаток.
– Он стоит десятка других,
– бурчит Альф, отдраивая люк, – Если нас даром починят, мы обязаны слушать эти вирши?
– За дармовщину всегда приходится платить,
– доктор Де выстраивает в очередь техников и стрелков, – Почему мне вспоминается история про бесплатный сыр?..
– Это теперь такой вариант старого выбора «Жизнь или кошелёк»?
– зубоскалит трюмный Кримали, ступающий на трап, – Я отдал бы месячное жалованье, лишь бы они перешли на прозу.
– Как дома будете вы здесь, пока кипит работа,
– не унимается псевдо-Хименес, – Мы не какой-нибудь бездушный, людный космопорт!
– Я, кажется, догадываюсь, отчего тут безлюдно! –
хмыкает Джейк, – Обычно агрессивная реклама отталкивает.
По слегка наклонному закрытому коробу переходного трапа, слабо освещённому пунктиром голубоватых светодиодов на уровне пояса, Мэтьюз идёт следом за Новаком, любуясь его лёгкой походкой. Каждый раз неправдоподобно красивое, гибкое тело молодого мужчины напоминает Джейку о том, что всё-таки человек задумывался богами, как самое совершенное животное, а у Рона ещё блестящий интеллект прилагается к физической красоте… Словно подхватив направление крайне фри-вольных желаний старшего штурмана, бортовая певунья «Нарлини» берёт на полтона ниже и на порядок интимнее.
– И сразу после угощения найдёте вы уют, – обещает она, – Спокойных, чистых, самых комфортабельных кают.
– Заманивает, сирена!
– придерживая у выхода Марису, скупо усмехается Юджи. – Ну посмотрим-посмотрим!..

Ого, посмотри-ка, как быстро пролетело время! Перезвон будильника заставил Скиннера сесть. Уже семь часов. Ладно. Всё, пора. Надо как-нибудь прожить этот день. До ночи. Конечно, ночью опять начнётся мука мученическая… Ну, да ведь пока не скоро. Через много часов. Не сейчас. Чтобы оттянуть это «не сейчас», предписанные в период ремиссии упражнения на растяжку мышц спины Скиннер бессовестно спустил на тормозах; и так в распорядке дня вторым пунктом значился подвиг – одеться без посторонней помощи.
Треснули липучки ботинок, вжикнула застёжка куртки. Как и кровать, форменная одежда Рэя, на первый взгляд такая же, как у всех, имела ряд особенностей. Он желал бы обойтись без них, но… без них не обойтись. Нижняя часть комбинезона разогревала и держала в тонусе группы неработающих мышц, а верхняя, стоило застегнуть молнию, превращалась в бандаж. Подкладка становилась жёсткой, обжимала торс от подмышек до бёдер, поддерживая больной позвоночник. Снаружи ничего не было заметно: роба как роба, и знали о том трое – он сам и двое медиков.
Смена началась, как обычно. Вахтенные заняли места, нажали кнопки, Хугин и Мунин приветственно заклекотали. Взгляд в обзорный иллюминатор. Открылась бездна, звезд полна, звездáм числа нет, бездне дна, – штурман вслух похвалил Божие величие этими заимствованными, но прочувствованными словами, капитан в ответ покрутил пальцем у виска. Новый день повторял вчерашний даже в мелочах.
– У нас сейчас весна, – вдруг вздохнул Романов, – Снег уже тает…
– Где «у нас»? –
не расчухал занятый проверкой навигационного оборудования Рэй.
– Дома, в России. На Земле.
– Земля, Земля,
– пробурчал космонавигатор себе под нос, – Не люблю я Землю вашу.
– Как?!
– обалдел командир, – Да как ты смеешь?!
– Имею право, –
упёрся Скиннер, но сбавил тон, – Не кипятись, я же не говорю, что Земля плоха. Я говорю только, что я её не люблю, это разные вещи. Тут личная неприязнь, понимаешь? У меня с ней связаны неприятные воспоминания, – он помолчал и сказал совсем тихо, – И только неприятные.
– Скажи ещё, Земля тебе плоха! –
продолжал петухом наскакивать Саня, защищая незаслуженно оскорбленную родину.
– Не скажу, – успокоил Романова Скиннер, – Это мне там было плохо, – и добавил равнодушно, – А Земля, наверно, вправду хороша.
– То-то же,
– ещё обиженно сказал Саня. – Чем это она тебе так не угодила?
– А что я там хорошего видел?
– Рэй повернулся к нему потемневшим лицом, – Госпиталь, клинику, таких же калек да уродов, как я сам, психушку? – командиру стало неуютно от этого чернушного реестра, – Согласись, после такого какое угодно место любить трудно.
Капитан кивнул подавленно. Штурман замолк, вздохнул поглубже, пытаясь восстановить душевное равновесие. Это ему удалось, и он обратил, наконец, внимание, что справа на панели замигал зелёный индикатор пространственных аномалий.
– Знаешь, могу сообщить новость, – пробежавшись пальцами по клавиатуре, без эмоций сообщил он командиру, – Впереди Проход.
– Какой? Далеко?
– На первый вопрос тебе никто не ответит. А на второй – я могу. Около пятидесяти миллионов километров. Два дня полёта на той же скорости.

– Думаешь, это тот самый?.. – спросил Романов. – Если сделаем скачок, вернуться сможем?
– А если нет? –
ответил тихим вопросом Рэй, – Тогда что?
– Тогда найдём подходящую планету, поселимся. Будем, по Божьему завету, плодиться и размножаться,
– и, обращаясь к напарнику, капитан рассеянно пошутил, – Ты как размножаешься, спорами?
– Это ты размножаешься спорами. Ты же со мной всё время споришь,
– Скиннер, тоже дурачась, добавил важно, – А я не размножаюсь, я делюсь.
– Столбиком или в уме?
– сострил Саня.
– О, да, в уме я делюсь постоянно! На десять частей. Всё выбираю, кем из десяти своих пугал стать.
– Кем стать, или кем умереть?
– в обычной задиристой манере поставил вопрос командир, – Человеком или монстром?
– Как умереть с минимальными последствиями,
– серьёзно ответил штурман, – Помолчи немного.
Голова была чугунной от недосыпа, но в то же время Скиннер VIII почувствовал себя странно собранным. Так всегда действовало на него процеживание времени – побочный эффект напряженного ожидания. Если б оно, ожидание, хотя бы оправдалось!
– Ну, посмотрим, что у нас тут… – всё-таки какая-никакая надежда приободрила и его, – Рассчитаем траекторию…
– А, это легко!
– Саня взглянул на Рэя сбоку хитрющими зелеными глазами и улыбнулся чуть насмешливо, – Сейчас ты скажешь: «Ну, не скажи, не скажи…»
– Как хорошо ты меня знаешь,
– глядя в экран, кивнул Скиннер, засмеявшись, потому что собирался сказать именно это.

Пропустив в столовую штурмана, пилоты по неясной надобности завернули в каюту Робертино, и обедать сели не в полном составе. Посреди стола, покрытого белой скатертью, на большом блюде исходило паром седло барашка. Хелен оглянулась на суетившихся Оливейру и Базена:
– Баранина? Они Сашку отловили?
– Это другой баран.
– Скиннер коротко улыбнулся.
– Значит, Вителли к нам больше не вернется.
Когда место за круглым столом занял появившийся в кают-компании капитан, Хелен без слов отодвинула от него стул. Саня в ответ придвинул свой к докторше.
– Почему у тебя такая кофточка голубая? – спросил он у неё с видом полного кретина, – Потому что она чёрная?
Кент остолбенела. Скиннер подумал – такой способ заигрывания ещё не встречался в природе, и выдавил сквозь смех:
– Нашего полку идиотов прибыло…
– Рэй, он свихнулся, – выкручиваясь из Саниных объятий, взвизгнула засиявшая, как лампочка, Хелен, – Надо его запереть в трюме.
– Ты присматривай за ним, Хелен. У него от важности крышу сносит,
– сказал входящий Вителли, – Уй, блин!
Он затряс кистью, которая только что сжимала дверную ручку.
– Током дёрнуло, – пояснил он на недоумевающий взгляд Скиннера, – Здорово так долбануло.
– Бог наказал!
– заржал Романов.
Хелен подхватила смех, а Роберто собрался ответить обоим, но вдруг обратил внимание, что Рэй побледнел, вернее, из-за смуглой кожи – посерел, потирая висок и тихо бормоча:
– Это не больно. Особенно, когда по голове. Совсем не больно…
Он упёрся невидящим взглядом в окно кают-компании, где простиралась бескрайняя степь, скромно украшенная по-весеннему сочной пока травой. Только слева лепилась к горизонту изглоданная ветрами каменистая гряда. В прекрасном, вечном единстве спорили и дополняли друг друга скупые краски гор, суровое постоянство земли и нежнейшая, никогда не повторяющаяся, неустанная игра нежно-акварельных тонов небосвода.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (23-05-2011 15:27:18)

+1

25

Глава пятая
СМЕХ СКВОЗЬ ПЛАЧ

Четверг, 4 апреля 2652 г.

«Сарафанное радио» разнесло новость о Проходе по четырём уровням судна за час, не больше. Неопределённая надежда окрылила всех. Ради такой нечаянной радости офицеры дали себе роздых и оставили спокойно летящего «Орла» на попечение Вещих Воронов. Люди же редкий по приятности вечер проводили в кают-компаниях, офицеры в своей, рядовые Космофлота – в своей.
Скиннер и Вителли откопали в библиотеке текст книги, которую накануне оба прочли, и теперь с пылом делились впечатлениями, то и дело восклицая: «Смотри, как здорово!» или: «А мне нравится вот это!», заразительно смеялись и зачитывали друг другу самые удачные куски, купаясь в понятном только им остроумии автора. На лицах книголюбов было написано наслаждение высшего порядка.
– Пара ненормальных, – заметила Хелен в адрес азартных читателей.
– Не говори, – согласился Романов, – Вдвоём взахлёб книжку вслух читают… – в голосе его слышалась лёгкая зависть – он-то не успел одолеть обсуждаемый опус.
Уэсли спустился в трюм к Пушку. Мэтьюз отсыпался, как всегда в выходную неделю, носа не показывая из своей каюты. Уединившиеся в комнате для совещаний Викки и Сантьяго вообще не замечали окружающего мира. Капитану и уставшей Хелен, опоздавшим застолбить это славное местечко, не осталось ничего другого, как занять стоявшие рядышком кресла в кают-компании и вести светские разговоры, в паузах слушая диспут библиофилов, зашедший в литературные дебри.
Помнишь «Вересковый мёд» Стивенсона? – спросил Роберто, – «В котлах его варили и пили всей семьёй малютки-медовары…»
– «В пещерах под землёй», –
закончил Рэй строфу любимой с детства баллады.
Вот именно! «Малютки». Понимаешь? И жили они «в пещерах под землёй». Напоминает что-то, верно?
– Это хоббиты? –
наконец догадался Скиннер, – Вот это – хоббиты? О, чёрт!
– Рэ-э-эй!
– протянул Роберто, всем видом показывая огромную разочарованность тем, что обычно неглупый штурман не понял сразу столь ясной вещи.
М-мда, не дошло, – в крайнем смущении признался Рэй, – хотя это очевидно.
Посматривавшая на них Кент вдруг подумала, – если б знала имена, но не знала, кто из них кто, то непременно решила бы, что фамилию «Вителли» носит тот, кто справа – привлекательный молодой человек с волнистыми чёрными волосами и тёмно-карими глазами. Красивые глаза, большие, тёплые, опушённые ресницами, которым позавидовала бы девушка. Однако обладателем такой вполне итальянской внешности был как раз не Вителли, а Скиннер VIII.
В корзинке для рукоделья у ног Хелен завозился Квики, катая передними лапками большой красный клубок. Зверёк растеребил коготками смотанную шерсть, и Кент, хлопнув питомца по спинке, чтоб неповадно было, наматывала нитки обратно. Рассерженный Квики порскнул в угол, под раскидистую монстеру, и шипел оттуда.
Чокнутые книголюбы всё еще резвились на необозримых интеллектуальных пастбищах, уже покинув пределы земной и колониальной литературы.
А вот в романе «Сияющая Тропа» Н`Вай Джетета с Руер Пеи… – начал Вителли.
Как, как ты его назвал? – перебил его Рэй, – В языке зыхов ударения ставятся на второй с конца слог. Кто зыхский-то учил? Ты что, Вителли? – теперь Скиннер упрекнул второго пилота, – Ай-ай-ай!
– Позор!
– простонал Роберто, хватаясь за голову, – Как же это я?.. Рэй, мы квиты! Ты меня сделал!
– Ладно. Это за хоббитов,
– уточнил штурман и прибавил, стремясь к объективности, – Оба хороши сегодня.
Всё приятное имеет свойство быстро заканчиваться. Расходиться не хотелось, на этот раз именно потому, что надежда подогревала доброе расположение каждого.
Входящий в кают-компанию Джонни посторонился в дверях, пропуская Роберто. Вителли наклонил голову в молчаливой благодарности. Его манера двигаться отличалась грацией крупной лесной кошки; второй пилот не видел вживую ни одного индейца, но, тем не менее, всегда напоминал астроинженеру счастливые дни в селении омаха. Итальянец был слеплен из того же теста, что и молодые индейские охотники. Удивляться не приходилось – на своём тропическом острове Роберто рос на такой же воле, как легконогие юноши-сиу в прериях. Природное изящество даётся человеку от рождения, и закрепляется с раннего детства. Джонни нехотя признавал, что годы занятий восточными практиками не дали ему самому такой осанки и такой походки – лёгкой, стелющейся.
Обуваясь отнюдь не в мокасины, Роберто умел ходить совершенно бесшумно. Недаром его излюбленной забавой было подкрасться в кают-компании к зачитавшемуся штурману и тронуть его за плечо. Каждый раз Рэй вздрагивал, хватался за сердце и беззлобно ругался, причитая, что Вителли доведёт его до инфаркта, что он, Скиннер VIII превратился стараниями второго пилота в издерганного невротика. Роберто выслушивал его с самым довольным выражением на скуластом лице, щурил слегка раскосые глаза и в эту минуту походил на индейца ещё сильнее. Оба участника примитивной шутки радовались при этом, как дети малые. Сам Уэсли, капитан, а особенно – шкодливый Тюбик неоднократно пытались повторить простой и эффектный фокус, но ни у кого он не получался – Рэй вовремя оборачивался, улыбаясь замершему в нелепой позе шутнику. Вителли же повторял коронную выходку не только со штурманом – и никто не слышал его крадущихся шагов.
Однако, при всей ловкости и отточенности движений, не только на корабле, но, пожалуй, во всём секторе Космофлота не сыскать было человека более невезучего, чем второй пилот Роберто Вителли. Если что-нибудь на судне падало, отрвалось, загоралось – под этим «чем-то», независимо от размеров оного, со стопроцентной вероятностью оказывалась голова, рука, нога, или любая другая часть тела злополучного итальянца. Он вечно ходил исцарапанный, с синяками и шишками. Хотя Джонатан Уэсли мог бы с ним неплохо конкурировать.
Никто не удивлялся, когда на самом последнем шаге из кают-компании траектория падения массивного бронзового канделябра, незыблемо стоявшего на верху библиотечного шкафа, совпала с траекторией движения Вителли по месту и по времени. Разумеется, светильник сверзился на Робертино не сам собой – его столкнул вскарабкавшийся на самый верх Квики, которому прискучило шипеть, тем более, от его обиды никому не было ни жарко, ни холодно. При падении завитушка подсвечника рассекла второму пилоту правую скулу.
Уэсли улыбнулся уголками губ – второе место по невезению лучше первого. Скиннер откровенно расхохотался. Нет, боли Роберто он сочувствовал побольше других, но роковая неотвратимость встречи подсвечника и итальянца выглядела слишком комично. В этом Романов поддержал напарника. Хелен, не дожидаясь напоминаний, схватилась за телепорт, перемещаясь в свой кабинет, дабы через полминуты вернуться с мазью и пластырем.
Пощиплет немного, потерпишь, – сурово, чтобы не засмеяться, сказала Кент, обрабатывая ссадину антисептиком.
– Да ничего, совсем и не больно... ай, зараза! – Вителли, пританцовывая, зашипел и взвыл благим матом, выдав обойму ругани чище капитана.
Конечно, до Романова ему далеко, но потенциал имеется, – прищурилась Хелен.
Остальные встретили бранные изыски новым взрывом смеха. Так и расходились, кто на вахту в Рубку, а кто по каютам – спать, посмеиваясь и повторяя фрагменты по-итальянски сочного спича Роберто. Перед тем как покинуть кают-компанию, Рэй задержался – заботливо переписать забористый пассаж в свой толстенный блокнот. Кент, присев рядом со Скиннером VIII за круглый обеденный стол, не менее заботливо укладывала в мягкий футляр перевязочные материалы.
Штурман поставил точку раньше, чем доктор застегнула замочек аптечки, и у него нашлось время украдкой порассматривать девушку. Везёт ему, однако, на симпатичных врачих… Кент невысока ростом, на голову ниже Вителли, и на полторы – Романова, худенькая, гибкая. У неё тонкая талия, высокая грудь, но бёдра могли бы быть и пошире.
У Хелен высокий, чистый лоб. С таким лбом ни к чему сдавать тесты на IQ – можно смело проставлять в графе 150, не боясь ошибиться. Ум светится и в серо-голубых глазах, ум и ирония. Ресницы тёмные, куда темнее волос. Небольшой нос с лёгким намёком на горбинку, маленький твёрдый подбородок. Собирать в причёску блестящие, прямые тёмно-рыжие волосы длиной до лопаток Хелен не любит, а жаль – они скрывают её красивую шею.
Кожа у Кент белая, не бледная, как часто бывает у рыжих, а просто очень тонкая и прозрачная, с непобедимыми веснушками. У неё чудесный румянец, который появляется, если она сердится или смущена. Правда, смутить её нелегко, а вот сердится Хелен нередко, что, надо сказать, ей идёт. Она удивительно хорошеет, когда злится: глаза сверкают, щёки горят – тигрица, да и только! Залюбуешься, если, конечно, не ты объект её гнева. В общем, Хелен – не картинная, броская, яркая красотка. Но ценитель поймёт, что её внешность полна тихой прелести, которую можно открывать снова и снова. При одном важном условии – если сумеешь принять её нелёгкий характер.
Твоим больным повезло, – посматривая на её красивые руки, обнажённые по локоть, не мог не отдать должное Скиннер. – На примере Вителли я вижу – ты обращаешься с ними на удивление бережно.
– Он сказал, что подумал, искренне. Если это прозвучало, как комплимент… тем лучше.
Конечно, – с достоинством ответила Хелен, – У меня имидж стервы, но свою работу я делаю хорошо.
– Я учту это при составлении завещания.

Последнюю фразу услышал вернувшийся зачем-то Вителли.
Рэй, не делай этого! – крикнул он, – Тебе тогда жить останется до вечера следующей встречи с ней!
– По-твоему, я похож на идиота? Ей пойдут проценты от накопленного мною в течение жизни,
– пообещал дальновидный навигатор, – Чем дольше я проживу, тем больше будет сумма. А значит, и процент. Маленькая страховка, чтобы она обо мне получше заботилась.
– А, ну тогда другое дело. –
Роберто успокоился.
Хелен вышла вместе со вторым пилотом и, уходя, не улыбнулась Скиннеру. Ха-ха. Обиделась.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (15-06-2011 13:40:46)

0

26

Вторая часть вахты Скиннера закончилась чинно-благородно. Сейчас, полпервого ночи, в каюте от улёгшегося штурмана компьютер-хозяйка ожидала указаний. Настраивая в процессе подготовки «Орла-17» комп жилого отсека, Рэй оставил внешность на собственное хозяйкино усмотрение. А по¬тому не шибко удивился, когда Рози – сущность женского рода, (неважно, что компьютер), стала являться жильцам в разных видах. Почему бы ей, даме, не менять облики? Ведь закрепиться в одном, постоянном – равносильно тому, чтоб ограничиться единственным нарядом на всю жизнь. В каюте Скиннера Рози, к примеру, деликатно появлялась символом домашнего уюта – светильником-ночником. Ночник в форме подушки источал матовый, нефритово-зелёный свет в нише шкафа над изголовьем кровати. Рэй, анализируя по привычке впечатления дня, снова взялся за карандаш, оставляя в дневнике следующую запись:
«Этой весной я чувствую всё так выпукло, сильно и ярко, будто с меня сняли патину, мешавшую воспринимать в цвете, отчётливо. Ночи только уж очень черны, но зато дни – самые многокрасочные. Должно быть, по принципу контраста: обрамляющий чёрный цвет подчёркивает остальные цвета и оттенки. Давно я не жил так полно, так взахлёб, несмотря на бессмысленность нашего полёта, или как раз благодаря ей. Словно помолодел лет на пять из-за нашей команды – они научили, что каждый день несёт интересное, новые придумки, новый азарт. Я всегда это знал, но как-то подзабыл. В этом смысле я здорово посвежел за два месяца. Спасибо ребяткам!
Особое же спасибо за то, что, зная об опасности, которую я в себе ношу, они не боятся меня, а если и боятся, то успешно свой страх скрывают. Не то что мирные обыватели на Латоне… Понятно, тут у многих из экипажа в большой степени понты – мол, мы, пусть молодые, дурашливые, но прожжённые вояки, всяческих чудищ не только на картинках видели, эдакое соседство нам нипочём. То, что я пользуюсь их нежеланием показаться трусами друг перед другом – нехорошо, конечно».

М-да… «И полностью проникся я, какое я дерьмо*»… – пробормотал штурман, кладя записи на столик. Ночник-подушка погас позже, чем белое полушарие лампы.
Уснуть удалось не сразу, хотя спать хотелось. Чем больше Рэй напоминал себе, что выспаться перед трудным днём необходимо, тем дальше отползала тёплая волна желанного сна. Но всё же в сумрачной гонке на какой-то миг Скиннер настиг её…

00 ч. 10 мин, пятница, 15 августа 2649 г.

…Инги занимают уже весь периметр рубки. Они выстраиваются впереди, с боков, позади. Отсвечивая панцирями, окружают остатки экипажа. При желании всех людей могли перебить давно, но похоже, перед ингской пехотой поставлена другая задача. Уцелевших ётунцев постепенно сгоняют в кучу в центре командного пункта. Как пастушьи собаки сгоняли стадо овец на холмах Коры.
На возглас младшего штурмана Рэй разворачивается и выстрел, предназначенный Ли, попадает в Скиннера сзади. По спине словно ударяет чем-то очень тяжёлым. А дальше Рэй уже не чувствует боли. Он просто падает на колени, потому что больше не может стоять – ноги не держат. Для него время замирает и мир останавливается. Хотя вокруг еще кипит сумятица безысходного боя, он перестаёт слышать лязг, команды, крики, вообще какие-либо звуки извне. Испугаться он не успевает, во взгляде его ни капли, ни следа страха, только недоумение, а потом – спокойствие. Вот и всё?.. С печалью, но удивительно спокойно он, стоя на коленях, оглядывает лежащих внизу погибших товарищей – сколь-ко же их! Теперь он станет одним из этих неподвижных тел – и медленно падает ничком. Скиннер опускается лицом на холодный пол, но ему кажется, что он ещё продолжает падать, проваливаться сквозь гладкий металл половых плит, сквозь опустевшие нижние палубы, сквозь метровое днище «Ётуна» и бронированное дно корабля ингов в бездну открытого космоса…

* Ю. Ким. «Песенка о шмоне».

0

27

Пятница, 5 апреля 2652 г.

Едва проснувшись, Рэй вспомнил: сегодня пятница. Поэтому с утра он особенно тщательно вымылся и побрился. Надел свежую форму. Он должен смотреться хорошо. После вахты, в две минуты первого, он постучал в дверь кабинета Кент, рассчитывая, что два более-менее удачных дня прибавили ему презентабельности.
– Входите! – раздался изнутри чистый голос.
Кент, конечно, ждала его. Неудивительно, учитывая её пунктуальность, вошедшую в корабельный фольклор. Он тоже пока ни разу не опаздывал.
Белоснежный кабинет переполнял свет, весёлые блики лежали на полу желтоватыми параллелограммами, из искусственного окна било яркое апрельское солнце. Скиннер вдруг подумал, что такое освещение – не только профессиональная необходимость для Хелен: уж больно игриво путались позолоченные солнцем прядки в её гладких рыжих волосах.
– Добрый день, доктор! – со слегка преувеличенной вежливостью возгласил он с порога.
– Здравствуй, Рэй, – Кент мягко улыбнулась ему, – Как у тебя дела?
– Нормально,
– он ответил как можно беззаботнее. Получилось очень натурально.
– Ты мой лучший пациент, – ещё мягче улыбнулась она, – у тебя всегда всё нормально.
Пока он устанавливал коляску по другую сторону стола и возился с кнопками, прикидывая, была ли услышанная фраза намёком или просто случайным комплиментом, Кент что-то записывала.
– Ну, рассказывай, – она подняла голову, её круглые серо-голубые глаза смотрели на него очень внимательно.
– Рассказывать? – он свободно откинулся на короткую кожаную спинку, – Что рассказывать? За неделю ничего не изменилось, – тон не подвёл, он похвалил себя и перестал нервничать.
– Вот как? – Хелен медленно кивнула, но, кажется, не ему, а своим мыслям.
– Абсолютно, – подтвердил Рэй, глядя на размытые ветром облака в окне.
– Ты принимаешь лекарства? – следующий вопрос еженедельной программы за три месяца оба выучили наизусть.
– Да, – освоившись, он взглянул прямо. Приятно всё-таки говорить правду. Действительно, и это условие он выполнял честно.
– А обезболивающее? – осторожно спросила она.
– Зачем? Нет.
И на этот раз он почти не солгал – не считать же исключительный позавчерашний вечер… и утро накануне… но он сорвался впервые за долгий срок. Ей необязательно об этом знать.
– Но они тебе назначены. – Кент чуть нахмурилась, – Раньше у тебя были боли.
– Раньше были. Теперь нет,
– чем короче слова неправды, тем меньше шансов, что они прозвучат фальшиво.
– В самом деле? – теперь её брови приподнялись в легком удивлении, – Прекрасно. Значит, ты их совсем не используешь?
Скиннер заметил, что взгляд Хелен вновь стал испытующим, и решил, от греха подальше, свернуть опасную тему. Он улыбнулся лучезарно, как только мог, и почтительно пообещал:
– Хорошо, доктор. Раз надо, на следующем нашем свидании я верну пустой дозатор. У меня ничего не болит, но если так положено…
– Нет-нет,
– её улыбка была вежлива, но, пожалуй, холодновата, – Просто командир упоминал, что ты сильно уставал.
– Как все,
– он пожал плечами. – Ты же знаешь, какая сумасшедшая была неделя.
– Да, но тебе, –
она выделила слово «тебе», – нельзя так напрягаться. Я поговорю с командиром о сокращении твоих дежурств хотя бы до трех часов, а лучше – до двух. Думаю, Олаф не откажется тебя подменить.
– Я буду дежурить столько же, сколько все остальные, –
твердо, уже безо всяких улыбок, отрезал он. – Никто не будет меня заменять.
Хелен посмотрела с недоумением. Скиннер раньше не говорил с ней так! До сих пор он в самом деле был образцовым пациентом – прислушивался к советам и, пусть нехотя, выполнял её рекомендации. Она попыталась настоять:
– Такие нагрузки тебе противопоказаны. Служебное рвение похвально, но в твоем состоянии очень вредно проводить столько часов в одном положении.
– Мои смены останутся прежними, –
он опять не повысил голоса, зная, что переупрямить Кент мало кому удавалось, но отступать было нельзя, – Я всегда в таком положении, – напомнил он, пошлёпав ладонью по подлокотнику коляски, предъявляя, как ему показалось, разумный довод.
Кент улыбнулась ему, будто зашалившему ребёнку, посмотрев на Скиннера со вновь проснув¬шимся интересом. Его упорство поразило её. Хелен и не предполагала, что он умеет возражать столь категорично. Почудилось, будто перед ней сидит совсем незнакомый человек.
Странно, тесно общались несколько месяцев, но не сказала бы с уверенностью, что узнала его близко. Он ведёт себя сдержанно, вроде бы совершенно обычно, но нет сомнений – навигатор далеко не так прост, как хочет показать. Весел, контактен, открыт… и пускает не дальше душевной прихожей. А дальше – глухо, как в танке. Сейфовая дверь с кодом, который ещё подбирать и подбирать.
С первого дня Хелен с особым вниманием наблюдала за ним. Возможно, его прошлое окружало эту личность романтическим ореолом в её представлениях. Возможно, она, как врач, лучше других понимала, как непросто ему жить, да ещё держаться так, чтобы этого никто не заметил. По-видимому, он со своим несчастьем свыкся. Компенсаторные возможности человеческого организма очень велики, почти безграничны. Но всё же что-то доктора беспокоило…
Привычной насмешливости в его взгляде она сейчас не нашла – только решимость, только тихое достоинство. Ей вдруг захотелось потрепать его по длинноватым, мягким волосам, чтоб он опять повеселел и ушла из его глаз собранная, печальная сосредоточенность, временами пугающая глубиной так, что сердце щемило. Выдержать его прямой непреклонный взгляд Хелен не сумела и опустила голову, делая ненужную пометку в записях.
– Хорошо, мы поговорим об этом позже, – уж последнее-то слово ради соблюдения дисциплины она обязана оставить за собой, – Давай займёмся анализами.
Подойдя к встроенному шкафчику с прозрачными дверцами, она взяла с полки белый, как и всё в помещении, плоский контейнер размером с пол-ладони из стопки таких же, и, возвратившись к посетителю, ловко пристроилась слева, на кра¬ешке столешницы. Скиннер протянул руку. Хелен, подхватив за запястье, прижала его кисть к крышке коробочки. Вместе они столько раз делали это, что движения обоих дошли до автоматизма, а нужды комментировать их давно не было.
Позади Скиннера на экране во всю стену, торопя друг друга, замелькали объёмные картинки, сразу же уходя в архив, посыпались формулы. Кент вчитывалась в них, а объект исследований даже не обернулся. Он разглядывал доктора – её высокий лоб, нежный румянец, веснушки…
– Замечательно, – обрадовала Кент, – У тебя чудесные показатели. Теперь раздевайся, я тебя посмотрю.
Она встала, открыла нижний отдел шкафчика и сбросила туда использованный «волшебный ларчик». Затем верну¬лась в кресло пересмотреть архивированные изображения, а вернее, чтобы не смущать Скиннера, пока он с трудом выбирается из коляски на покрытый скользкой простынёй топчан. Хелен не глядела на Рэя и не предлагала помощи, понимая, что этим его унизит.
Из-за окна, распахнутого в давно минувшую весну, доносилось птичье чириканье. Скиннер, не торопясь, расстегивал молнию и стягивал рукава комбинезона, внутренне собираясь, готовя себя к труднейшему испытанию недели. Потом долго укладывался на живот. Это было …нелегко. Он понимал, что за последние полмесяца ему стало значительно хуже. И раньше обострения случались, постепенно нарастая, а потом постепенно сглаживаясь, но такого свирепого не бывало давно.
Рэй предусмотрительно отвернулся лицом к стене. В прошлый раз он едва сдержал крик, когда Кент ткнула в место, которое грызли по ночам невидимые чернобурки. Хелен, к счастью, не увидела, как он закусил простыню, умоляя всех богов, в которых не верил, чтоб сильные пальчики перестали разрывать спину. Кент тогда спросила что-то, и машинально он ответил «нет» на вопрос, коего даже не расслышал.
Хелен присела сбоку. Рэй злился и не понимал, зачем ей нужен этот устаревший метод, раз в её распоряжении множество измерений по всевозможным параметрам и снимков, только что сделанных, и в то же время понимал это «зачем» слишком хорошо. То, что он скрывал, невозможно засечь в рентгеновском, или в каком-либо ещё излучении. Тайну его можно схватить лишь кончиками пальцев.
Почти спокойно он прислушивался к бережным, твердым прикосновениям Хелен, пока она ощупывала его шею и верхнюю часть спины между лопатками, но чем ниже сдвигались тёплые руки, тем острее Скиннер настораживался, со страхом ожидая, когда они достигнут уровня талии, а тогда…

18 ч. 22 мин, четверг, 25 декабря, 2625 г.

…«Нарлини» встречает экипаж линкора пустотой и тьмой. Капитан Чекини последним сходит с трапа. Его телескопический короб со слабым шуршанием едет назад к боку «Даэрона» и схлопывается за спинами людей, оказав¬шихся в неос¬вещённом зале мобильного дока.
– Ждали вас, ждали, гости дорогие… Пройдёмте в кают-компанию, – частит вынырнувший из темноты толстый дядька. – Следуйте за мной.
Джейк морщит нос – от толстяка разит пóтом. Обширная лысина орошена капельками, глазки бегают, голова втянута в пухлые плечи. Нервничает, что ли?
– Прошу сюда, – Нейман указывает на ещё более тёмный проход. И стоит у начала трубы, пока в неё не заходит последний человек с «Даэрона». – Пожалуйста, поторопитесь.
– Он не рифмует?
– шёпотом удивляется Рон, – Или это белый стих?
– Чёрный это стих!
– возвышает тон Кримали. – Что, нельзя было осветить этот аппендикс железный? В забое и то светлее!
– Неполадки в системе освещения, извините,
– блеет судовладелец, – Техники уже трудятся.
Не один Кондорито чертыхается, различая в хоре шагов пыхтенье и дробный топот мсье Жерара, пробегающего весь растянутый по проходу ряд астролётчиков, чтобы открыть люк в другом конце. Припоминая тактико-технические данные абринских крейсеров класса «Та-Фа», Джейк соображает: труба поперечного перехода достигает почти середины круглой кают-компании. В ней тоже темно, хоть глаз выколи. Темнота и неизвестность нагнетает напряженность…

Внутреннее напряжение непроизвольно нарастало. Лежавший на кушетке Скиннер сжал зубы и приказал себе дышать глубоко и ровно. С некоторых пор нечто в его организме помогало продолжать эту изнурительную игру, расслаблять мышцы и сохранять сердцебиение размеренным, когда он испытывал ощущения, от которых другие визжали бы. Если Рэй справлялся с лицом, мастерски превращая гримасу в усмешку, никто из окружающих помыслить не мог, что с ним в действительности делается в эти минуты. Словно дух и тело разделялись, и дух властвовал безраздельно, не позволяя измученному телу пикнуть без разрешения. В том состояла дополнительная пытка – никто не видел его страданий, если он сам их не проявлял. Но порой штурман благословлял эту особенность, вот как сейчас.
Он ждал худого, и всё равно оно пришло внезапно. Методично перебирая позвонки, как чётки, пальцы врача подобрались к огненной точке около длинного поперечного шрама. Боль была ошеломляющей… Уже не лисы, а драконы стиснули позвоночник стальными челюстями, прокусывая его насквозь, сдавливая, дробя. Эти чёрные драконы тупыми когтями раздирали низ живота, бёдра, лодыжки. Казалось, плоть судорожно скручивается, как горящая бумага.
Дыхание все-таки перехватило. Хелен, видимо, уловила, как Рэй вздрогнул. Он снова не разобрал её очередное: «Здесь больно?», и механически повторил сказанное до того «нет», не слыша, что тон его остался доброжелательно-невинным. Такой дикой боли он не чувствовал со времен уроков ходьбы в «Авайе» по коридорам клиники…
Несколько секунд Скиннер балансировал на грани обморока, но Кент уже поправляла спущенный верх его форменного комбинезона и он начал всплывать из-за зыбкой, звенящей пелены головокружения и дурноты. Драконы размыкали мощные капканы челюстей, облизываясь и урча, пригибали шеи, втягивали когти. До следующего раза. Или до ночной темноты.
– Всё, одевайся, – услышал он разрешение докторши, и стал подниматься, чувствуя, как дрожат руки, и сосёт под ложечкой от слабости. Но это неважно, главное – он выиграл, не у врача, а у судьбы, ещё одну неделю самоуважения. Кто знает, сколько их осталось впереди?..
– На той неделе приходи попозже. Я собираюсь выспаться. У меня выходная неделя, а я из-за тебя должна сюда являться, – за эти месяцы Хелен научилась ворчать не хуже своего ухажёра, – Не больно-то охота!
– Да,
– Скиннер не принял её брюзжанье всерьёз, – Каждую пятницу изволь встать передо мной, как лист перед травой, – тут его посетила светлая мысль, – Но, доктор, если ты по какой-либо при¬чине не сможешь… или тебе будет некогда… я ведь могу обратиться к Вителли?
– Зачем?
– не поняла Хелен.
– Ну… По пятницам… Он ведь тоже врач… Шестое там, шестнадцатое…
– Не советую,
– пропела Кент, то ли догадавшись о его хитростях, то ли не желая доверить важное дело оболтусу Роберто, – Я-то ещё позволяю тебе жить, чтоб денежек побольше накапало по завещанию…
– У-у! Я думал, ты это делаешь из человеколюбия…
– Мне же надо поддерживать свой имидж,
– Рэй, сидя спиной, не видел, как Хелен вздёрнула бровь и улыбнулась. Её ровный тон при этом не изменился.
– Какой имидж? – обернувшись, спросил пациент, и тут же припомнил недавний разговор, – Имидж стервы?
– Конечно.
– Для чего? –
пришёл черёд Скиннера не понимать, – Зачем?
– Так веселее,
– помолчав, бесцветно ответила Хелен.
«Э, да она тоже боится показаться уязвимой!» – мелькнуло в голове штурмана.
– Как угодно, – сказал он, – Не стану спорить. Теперь мне можно идти?
Рэю тяжело было находиться в этой комнате. Неприязнь к белому цвету была самой заметной из его фобий. Сочетание боли с белизной стен – это уж чересчур. Он старался не смотреть по сторонам, и был благодарен рыжим волосам Хелен – они неплохо отвлекали, как яркое цветовое пятно.
– Иди, – кивнула доктор, – Как себя вести и что делать, учить тебя не буду.
– А нечего и пытаться,
– нахально ответил штурман, выкатываясь отсюда поскорее.
Белая дверь за ним весело захлопнулась. Хелен оглянулась на неё. – Так вот оно что! Была же уверена – несмотря на стабильное состояние Скиннера, я устраиваю осмотры не зря. Опасалась за него, и внешнее благополучие вовсе не внушало доверия: при его недуге всё просто не может быть настолько радужно. А теперь, когда, по его уверениям, начали исчезать симптомы, в принципе неспособные исчезнуть по медицинским канонам, ожидания худшего лишь окрепли. И прежде я догадывалась: за его неискренностью что-то кроется, он прячется, избегает меня, играет, неясно только, во что и зачем. Однако сегодняшняя упёртость Скиннера выдала его, объяснила все чудеса. Боль у него прошла, как же! – Хелен обиженно фыркнула. – Да он попросту врёт! Врёт, чтоб я не отстранила его от работы. Ну, со мной этот номер не пройдёт! Сегодня же я потребую у командира вообще освободить Скиннера от дежурств. Хотя нет, сегодня нельзя, завтра предстоит переход, а без старшего нави¬гатора в Рубке не обойтись… Ну, значит, сразу после прыжка.
Решено, буду выполнять свои обязанности по охране жизни и здоровья члена экипажа, за коего отвечаю. Постараюсь не дать ему погубить себя, уберечь от непосильных нагрузок, отправить отды¬хать. Для его же блага, прежде всего. Саня выслушает, я представлю доказательства… но какие доказательства?.. Их нет! Все показатели и анализы Скиннера в норме. Нет никаких резонов, ничего, кроме подозрений. Небеспочвенных, спорю на что угодно, но как уверить остальных?
Обманув меня, хитрец Рэй сам себя перехитрил. Вот упрямец! Давно мог получить помощь, но не насильно же её оказывать? Придётся ждать, пока он сам о ней попросит. Загнал себя в тупик, дурень, и не может из него выбраться, дать задний ход. Как заставить его довериться? Как показать, что необязательно тащить бремя одному? Ведь я могу помочь ему справиться с болью, с усталостью. И …и хочу помочь! К сожалению, я не в силах сделать большего, но тут уж никто…
Что за манера вламываться без стука?!
– разозлилась Хелен. Но вместо окрика, для которого она уже набрала воздуха в лёгкие, последовала самая милая из улыбок, адресованная сразу обоим пилотам, старавшимся протиснуться в дверь одновременно.
– Освободилась? – спросил Саня, победивший в только что изобретённом виде спорта – «борьбе в дверях», и с любовью поддразнил хозяйку кабинета, – Пошли обедать, Толстушка моя!
– Не буду портить себе карму! –
посоветовала себе Кент, вкладывая руку в подставленную ладонь …Роберто, кото¬рый, как истый кавалер, с галантным поклоном помог даме встать из-за стола.
Командира чуть не хватил удар от эдакого коварства. Вителли был ошарашен не меньше. С чего бы эта Снежная Королева столь откровенно явила ему благосклонность? Но, взглянув на Хелен, Роберто понял, что губу он раскатал весьма преждевременно – на лице докторши было написано такое злорадное удовлетворение, что второй пилот слегка разозлился – эта хитрюга просто использует его, чтоб заставить поревновать Романова, и потому итальянец немедленно исполнил капитанское распоряжение:
– А ну отойди от неё!
– Да я к этой Кобре на десять шагов не подойду, даже если мне доплатят,
– сказал Роберто, – Пусть она заплёвывает того, кто сам этого хочет…
Саня подошёл к Хелен сзади и прижал её к себе, обнял одной рукой за талию, а другой отвёл её волосы, чтобы поцеловать в шею возле маленькой тёмной родинки.
– Попался! – по-кошачьи потягиваясь в его объятиях, поддразнила Саню Кент.
– Ничего подобного, я видел, как ты ему подмигивала, – не уступил Романов.
– Не-е-ет, – сладко усмехнулась Хелен, – ты запаниковал! У тебя было такое лицо… – продолжила дразниться рыжая вредина.
– А знаешь, что у него внутри? – интригующе спросил коллегу присевший по обыкновению на стол Вителли и открыл страшную тайну, – Ревность!
– Знаю-знаю! –
Хелен не нуждалась в пояснении.
– Не дам, моё! – с весёлым превосходством сказал второму пилоту первый, и ещё крепче обнял девушку.
На это Хелен не возразила.

Тучи над старинным русским городом разошлись, и в окно Романова заглядывало счастливое солнце. Грязноватый снег отдельными белыми островками ещё лежал в косматой, светло-коричневой прошлогодней траве, ноздреватый, как тающий в тёплой воде сахар. В родной двор Саниного многоквартирного дома робко входила подслащённая талым снегом весна.
Тополя и клёны, посаженные по периметру, были пока голыми, их ветви зябко содрогались в порывах шалого апрельского ветра. Этот холодный ещё ветер раскачивал скрипящие пустые качели на детской площадке, заставлял ёжиться бабушек-сплетниц на лавочке у подъезда, раздувал полы их пальто, играл концами платка самой морщинистой старухи. Только громко кричащим мальчишкам, гоняющим в футбол на зелёном подстриженном газоне поля, и воробьям, взъерошенным после купа¬ния в первой луже, и со звонким чириканьем радостно прыгающим по асфальту, пронзительный ветер был нипочём. Да ещё разноцветным минифлаерам на открытой стоянке, покорно ожидающим своих владельцев в любую погоду.
Хелен отошла от окна. Присела на кровать, подвинулась поглубже, почти к самой стене, потёрлась щекой о плечо снова обнявшего её Сани:
– Ты скучаешь по дому?
– Скучаю, конечно.
– У тебя он хотя бы есть…
– вздохнула девушка.
Командир прижал её покрепче и поцеловал в макушку, нашёптывая милые пустяки.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (06-07-2011 12:28:41)

0

28

С разрешения капитана Скиннер припаздывал на вечернюю вахту. Барабаня пальцами, он дожидался, пока камбузный андроид приготовит им перекус на долгую смену: Романов был постоянно не прочь чего-нибудь пожевать. Уэсли гонял по тарелке зульзины – национальное блюдо Пятой Луны. Блаженно раскрасневшийся Мэтьюз, у которого шла выходная неделя, дул из кружки горячий чай, то и дело зевая до слёз.
– Доужинаю, и спать пойду, – вдруг поделился он планами с соседями по столу. – Потом утром поем – и спать. Я могу спать несколько суток кряду.
– Это старость,
– сказал Джонатан соболезнующе.
Джейк допил последний глоток чая и процедил:
– Знаю, что доброго слова от тебя не дождёшься.
– Сколько раз тебе об этом говорили?
– тихонько спросил у друга Рэй, запихивая в колясочный карман принесённую Базеном коробку с бутербродами. – …Сегодня?
Джонни ухмыльнулся, сверкнув зелёными глазами, а Джейк отбросил скомканную салфетку и выбежал из-за стола. Теперь Уэсли, посмотрев вслед Мэтьюзу, шепнул приятелю:
– Нахамили оба. А несмываемое клеймо вредного старикашки будет носить он один…

В десять вечера свет в рубке приобрёл синеватый оттенок – центральный пост перешёл на ночной режим освещения. Закончив коррекцию курса, Скиннер негромко спросил у командира:
– Саш, ты серьёзно насчёт колонизации?
– Конечно. Поставим модули, потом построим базу, не парься, всё пучком. Не мы первые, не мы последние. Так многие колонии возникли,
– заявил капитан, – Мне отец рассказывал.
– А кто у нас отец?
– Командующий дивизионом.
– Так ты у нас потомственный военный?
– спросил Рэй.
– Получается, да. – Саня словно сам удивился данному факту.
– Забавно. Меня мой папаша отговаривал в военные идти, а тебя твой, значит, уговаривал?
– Не, не уговаривал. Я сам решил.
– Вот и я сам…

Романов непонимающе взглянул на вздохнувшего напарника. Чего это он?
Не понимает ещё, – подумал штурман, без всякого превосходства, скорее даже с завистью. – Хорошо бы ему не понимать как можно дольше. Романтизм, как и молодость – недостатки, со временем проходящие. Хотя Сашка едва ли романтик, два года в космодесанте – неплохое лекарство от идеализма. Ан, не укатали пока сивку крутые горки! Счастливец. Сейчас он защитник Конфедерации, почти герой. Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Ему нравится быть командиром корабля. Отлично. Оказывается, он честолюбив. Вернее, тщеславен. У всех бывает, но не у всех проходит, – как говорила Жанна. Прошло же у меня. Хотя тщеславным я никогда не был.
После первых сражений романтика дальних странствий и опасных похождений почти полностью выветрились. Нет, Рэй не отбросил презрительно отцовские фетиши – они слишком прочно укорени¬лись в нём, составляя саму структуру его личности, но после госпиталя вдруг оказалось, что в его душе исчезла как таковая способность во что-либо безрассудно верить.
Слепой веры больше никогда не будет, – понял он, – даже в самые светлые идеалы. Просто принимать их на веру, не подвергая беспристрастному обдумыванию, он навеки разучился. Это стало одним из тысяч и тысяч окруживших Скиннера удушающим кольцом невыносимо-горьких «больше никогда», но его-то как раз Рэй не считал безусловно отрицательным. Отрезвление далось дорого, и не стоило отказываться от него ради минутного благодушествования.
Дежурство заканчивалось. Боль, растревоженная одиннадцать часов назад руками Хелен, постепенно стала тянущей, точнее, вытягивающей – ноги, внутренности и остатки терпения. Не двигалась короткая стрелка на отцовских часах. Рэй взглядывал на них, отсчитывая оставшееся до конца смены время. Выцеживать минуты становилось всё труднее. Но надо, надо досидеть этот проклятый час! А когда он истечёт, можно будет лечь. И лучше – не в кровать, а в горячую ванну. Не панацея, конечно, но от тёплой воды должно полегчать, особенно в сочетании с «пуговкой». Сегодня можно потратить одну. Всего одну. Да нет, просто грех сегодня не потратить её…

– …Эй, парень! – тяжёлая рука легла на плечо, техник развернул его лицом к себе, – Тебя каким течением сюда принесло? Чего ты тут шаришься?
– Н-не знаю,
– пролепетал он Борису, тщетно соображая, как очутился в нижнем трюме, – Спать я ложился, вроде, а потом… не помню. Я здесь зачем?
– Здрасьте, приплыли! Лунатик, никак?
– Горошин приобнял молодого офицера, – Пошли, до каюты провожу. Или уж до Рубки сразу? Ну, очухался? Ты раньше-то во сне бродил?..

– А где?.. – спросил появившийся на мостике Уэсли, имея в виду отсутствие штурмана.
– Там, – не менее лаконично ответил Саня, махнув рукой в неопределённом направлении. Санть¬яго появился в Рубке, а Олаф исчез из неё. Собираясь проделать тот же трюк, капитан заметил на ки¬вок Джонатана, – Одно слово решает всё. «Там», и он сразу всё понял…
Один Ворон, надутый как сыч, сел на жёрдочку. Другой закружил под потолком.
– Чёрный ворон, что ж ты вьёшься?.. – издевательски надрывно пропел Джонатан.
Он не стал предлагать запястье в качестве аэродрома никому из птиц – Вещие Вороны не любят чужих рук. Джонни известно, что Хугин от него особенно не в восторге. С Мунином ещё можно поладить, но и то сказывается разница характеров... Помнящего возмущает подход Джонатана к деловой сфере. В отличие от копуши Скиннера, с младых ногтей страдающего «болезнью совершенства», Уэсли – работник-спринтер. Если работа ему нравится, он проделывает её хоть и быстро, но с душой, а если не нравится, быстро и лениво: только бы отпинаться, сделал и забыл. Поэтому астроинженер порядком удивился, когда, приняв параметры на начало смены, вместо того, чтобы уязвить его слух свежеподхваченным у капитана ругательством, Мыслящий по-романовски назидательно сказал:
– Советы мои, Уэсли, ты слушай, на пользу их пр-р-римешь, коль ты их поймёшь…
– Есть др-р-руг у тебя, кому довер-р-ряешь, –
подхватил Мунин, – Навещай его часто, – высокой тр-р-равой и кус¬тами покр-р-рыты нетор-р-рные тр-р-ропы.
– Ух ты, «Речи Высокого» в ход пошли? Тезисы товарища Одина излагаем?
– пробормотал Джонни, по-быстрому втюхивая Воронам очередную порцию данных, – Я учту ваши предложения. «Дружбу блюди, и первым её порвать не старайся; скорбь твоё сердце сожжёт, коль не сможешь другу довериться». Младшую Эдду мы с Рэем вместе иногда почитывали. Давай, Тюбик, малыш, поработай-ка головой без меня! Вы, пташки божии, приглядите за салагой, правильно?

Правильно говорил куани О`Ку`Ккуа`Кан… Водичка, она способствует… Скиннер посмел надеяться, что на какой-то срок перестанет являть собой тринадцатую аватару японского бога неудач и обломов Тояма Токанава, вечного патрона и постояльца японского же госпиталя «Комуто Херовато», когда вездесущая, а точнее сказать – вездесующаяся, Рози сообщила, что в открытую дверь каюты стучат. Астроинженер Джонатан Уэсли. Как, он же в составе вахтенной смены и должен быть в рубке. Аврал какой?..
– Здесь я! – крикнул Рэй из ванной, – Заходи, Джонни!
По беспечному виду приятеля, ввалившегося в ванную, Скиннер VIII просёк – аврал будет в другой раз. Уэсли привалился к косяку, насмешливо склонив голову, и спросил, глядючи на ту часть штурмана, что торчала из ванны над переливающейся тонкими огоньками снежно-белой равниной пены:
– Половина первого ночи. Не поздновато ли для водных процедур?
– Не поздновато ли для визитов?
– Скиннер, ухватился за бортики ванны и сел, – Ну, и зачем друг пришёл к другу? Причину придумал поуважительнее?
Подлинную причину Джонни не собирался раскрывать, и потому спешно ляпнул первое, что слюна на язык принесла:
– Таблетку попросить – башка трещит. У тебя нет чего-нибудь?
– Не держим. С этим не ко мне, ты бы у медиков просил.
– Рэй сдул со лба влажный завиток и снова спросил, – Так зачем пришёл?
Вкрадчивую иронию следующей версии Уэсли подпустил не в тон, а в улыбку:
– Косячок забить.
– Что?! –
Скиннер на миг оторопел, – Джонни, ты не по адресу. У меня образ жизни праведный до отвращения! Всё, что я могу себе позволить – кофе и очень-очень изредка красное вино.
– Кости и красное вино? Да вы гурман, батенька! Вот, значит, как ты тайком проводишь время в своей каюте! Шикарный вечерний костюм, бокал красного вина и берцовая кость, зажатая в кулаке. Ты её обсасываешь… Жир стекает по пальцам…
– Картина малопривлекательная. Есть у нас персонаж, к которому она очень подходит, но это точно не я. Там фигурировало бы коктейльное платье, а не костюм…–
догадавшись о ком речь, астроинженер злорадно ухмыльнулся, а Скиннер продолжил, – По-моему, скорей бы уж я к тебе за косячком обратился. Ты же на нашей посудине главный контрабандист. Нет, Джонни, и эта причина не катит.
Уэсли потоптался на месте и выдал третий вариант:
– Дай чего-нибудь почитать. Я за книжкой зашёл. Согласен даже на справочник лекарственных растений. Буду на сон грядущий штудировать, какие веселящие травки растут на планетах системы Альдебаран. Или Альдекозёл.
Джонни добился своего – Рэй, наконец, засмеялся. Но потом всё-таки заметил:
– Библиотека в кают-компании. Отсюда – третья дверь направо. – Скиннер опять посмотрел зорко, – Пришёл-то зачем?
– Я тебя урою,
– пообещал Джонни с нешуточной угрозой, и, поколебавшись, сказал-таки правду, – Мне не понравилось, что Ваша светлость и днём, и сейчас свинтила из Рубки до моего появления. И вообще, мы сегодня не виделись. А вчера вечером, между прочим, кто-то обещал наведаться в моё скромное жилище…
– Постеснялась наша светлость,
– Рэй, потупясь, перегребал ладонью тёплую пену, – Меня совесть заедает. Я боюсь, что надоел тебе.
– Что ты такое говоришь?
– возмущённо вздохнул Уэсли.
– Правду, Джонни, горькую правду.
– Где ты такой пузырёк-то нашёл? Кент, что ли, твоя драгоценная всучила?
– Скиннер недоумённо оглядывал полки, не врубаясь, который из стоящих там пузырьков Джонатан имеет в виду, – Твоя правда – прокисшее лекарство, Рэй, просроченное. Вылей и забудь.
– Вылью, как только вылезу из ванной, а то сейчас утону в ней от умиления. Ты меня не уроешь, ты меня утопишь,
– штурман комично-царственно помахал мокрой рукой, словно римский патриций рабу, – Иди давай, вахтенный, а то хватятся – «где астроинженер шляется в рабочее время?». Выяснил, что хотел? Тогда спокойной ночи.
– Спокойной ночи. Правда, побежал я, а то там Тюбозавр от усердия Рубку разнесёт. А потом командир мне выговорит,
– приостановившись, Джонни прогнусавил тоном директора школы, озабоченного поведением младшеклассника, – «Ваш мальчик занимался самодеятельностью. Народным творчеством». Ладно, пока. Уснёт твоя совесть – заходи! – напутствовал Уэсли.
– Я буду её убаюкивать, – посулил Скиннер.
Джонатан тихо притворил за собой дверь. Остановившаяся за ней Лин от неожиданности появления астроинженера ойкнула.

18 ч. 23 мин, четверг, 25 декабря, 2625 г.

…Ойкает девушка, которую, видимо, толкнули. В центральной кают-компании «Нарлини» как и в пройденном наконец «железном аппендиксе», темно, хоть глаз выколи. Поневоле столпившиеся у люка людям с «Даэрона» слышны только шаги да шарканье многих ног. И вдруг вспыхивает свет.
У Новака вырывается тихий стон, Вильяда вскрикивает, Мэтьюз в гневе сжимает кулаки: киборги-увояки, гроза обитаемых вселенных, взяли экипаж «Даэрона» в кольцо, пока было темно.
– Вот так каюк-компания… – шепчет Кримали.
– Что это значит?! – рявкает Чекини, опомнившись первым.
Вопрос обращён к Нейману, которого под белы рученьки волокут на опущенную гравитационную платформу два закованных в броню увояка. Круглое лицо судовладельца искажено гримасой ужаса, рот раскрыт, но голоса нет, и лишь когда ошейник силовых пут смыкается на его коротенькой шее, толстяк издаёт какой-то кроличий визг. Из-под потолка зала спускается вторая платформа, на её перила опирается особо крупный увояк, задрапированный в кроваво-красную мантию поверх рельефных чёрных доспехов.
– Так-так, людишки-человечки… – от оскала, который он сам почитает за улыбку удовольствия, трупно-бледная рожа вожака чуть не трескается, – До чего ж радостная встреча!
Платформа с мсье Жераром поддёргивается вверх на полметра и останавливается, а вожак увояков в кроваво-красном плаще взмывает на прежний уровень. Рядовые киборги с дружным уханьем бегут в расположенные по окружности кают-компании двери, люди непонимающе озираются.
– Наше вам с кисточкой, господин судовладелец, – гремит со свода металлический голос. – Но в ваших услугах мы более не нуждаемся!
Главный увояк нарочито медлительно нажимает на кнопку дистанционного взрывателя. Нейман нелепо взмахивает руками… и там, где он стоял, разбухает ослепительно-белая вспышка. Огненное кольцо взрывной волны, отчётливо видимое, горячее, упругое моментально расширяется, сметая людей, мебель, оборудование, поднимает Мэтьюза в воздух и несёт вперёд. Стена столовой приближается медленно, будто в рапиде. Джейк успевает налюбоваться на шероховатость биокерамического напыления и на двойные ряды заклёпок, прежде чем эта не самая приветливая поверхность встречает его голову…

…Встряхнув головой, и отогнав чуднýю картинку двойного ряда приближающихся круглых клёпок, Рэй с сожалением спустил воду и кое-как достал себя из ванны. Вроде можно жить. Боль, без всякого сомнения, вернётся, но ближе к утру. Теперь нужно срочно добраться до постели, не расплескав тепла и сонливости.
А Джонни всё-таки – лучший из друзей. Похоже, и его забирают хандра с одиночеством. Впрочем, для него это не ново. Не слишком весёлый взгляд на мир стал, пожалуй, самым глубоким основанием, связавшим их когда-то. Хотя желание разделить одиночество объединяет всех на этом корабле, вплоть до андроидов. У них нет сейчас ничего, кроме металлической скорлупы, худо-бедно берегущей от вакуума. И нет никого, кроме них самих – трёх с половиной десятков обитателей маленького замкнутого мира. Родная планета каждого, Земля, Конфедерация – так далеко, что сомнительно, есть ли это вообще. В каком они времени теперь, в каком месте?..
Скиннер VIII отчетливо сознавал: шанс вернуться у «Орла» исчезающе мал. Все более-менее понимали это, но не все готовы были принять. Рэй перед полётом сам отрезал себя от самого дорогого, унеся лишь память о нём. Ему было проще. Кроме родителей и брата, у него никого не осталось. Ни жены, ни детей – нет и не будет.
Он составил в уме фразу «почти ничего не осталось» и, нахмурившись, подумал, – она звучит до неприличия патетично, и годится больше для описания человека, являющегося жертвой жестоких обстоятельств. – А разве это не так по отношению ко мне? Нет, не так. Меньше всего я похож на безропотную жертву. Я ведь борец, а не жертва, стойкий боец, как хочется верить, воин, а «С воином, – говорится в принятом мной древнем учении, – никто ничего не может сделать. Он сам делает всё с собой и своей жизнью». Нет, я не пассивный объект, которым манипулирует кто бы то ни было. Хва¬тит с меня этого! Ведь я сам себя лишил всего, что потерял? Сам себя лишил близких, семьи, жизни, которая могла бы стать относительно нормальной?.. Да, в том-то и мука! Вернее сказать, со мной сделали кое-что один-единственный раз, когда я был слаб и беспомощен, но дальше… я сам выбирал путь. Выбор делался не один и навсегда – их было много, ка¬ждый день первоначальный выбор под¬тверждался. А мог и не подтвердиться. Выходит, я не воспринимаю себя несчаст¬ной жертвой злых сил? Нет, нет. То есть, в самой злонамеренности этих сил я не сомневаюсь, но себя их игрушкой не считаю. Других, ими погубленных – возможно, а себя – нет.
Пленных с «Ётуна» было много, были и раненые, но мы с Уэйдом Сенье оказались самыми тяжелыми. Астролётчики, не состоящие непосредственно в частях космодесанта, редко бывают ранены – чаще всего их смерть мгновенна. Если корабль взрывается, не остаётся ничего, даже похороны проводят символические. Если происходит разгерметизация, они умирают целёхонькими, без единой царапины. А абордажный бой теперь практикуется нечасто. Повезло ли фрегату, ставшему исключением среди других кораблей, разнесённых на атомы без долгих разговоров? Повезло ли его старшему штурману, не убитому сразу? После ранения я не упал в бездну?.. Верно. Я до сих пор обрушиваюсь туда. Так медленно, что падение перестало замечаться – я не лечу вниз, а неподвижно завис на одном месте. Но я знаю, что падаю, так медленно, что к падению можно привыкнуть.
Я не размышлял об этом, отчасти из самосохранения, отчасти потому, что думать о себе столь красиво стыдно и смешно. Но недавно, в старом кино, восхитился чужой стойкостью. Совсем нечаянно ситуация, впрочем, не имевшая ничего общего с моими обстоятельствами, и поведение героя фильма наложились на мою собственную жизнь. И только тогда, смущаясь, посмеиваясь над собой, нежданно-негаданно уяснил, что мужество, которое во мне назойливо пробуждали, которого от меня утомительно ждали, во мне действительно есть.

Итак, бездна отчаяния – внутри, бездна космоса – снаружи. Какая из них глубже, какая из них примет меня быстрее? Я ринулся во вторую, чтобы не ухнуть в первую. Да вот незадача, ведь себя-то я прихватил с собой в этот последний полёт, а значит, свою внутреннюю бездну – тоже. – Штурман хмыкнул – ха, «взять с собой свою пропасть, чтобы в неё падать»… Это ж надо так красиво загнуть! Ну не мог я не податься в поэты! Вообще-то смеяться не хочется, но с такой убийственной серьёзностью думать о своей персоне… Ладно, я никому не расскажу… Конечно, хорошо бы осознанная только теперь попытка вывернуться наизнанку увенчалась успехом, и я очутился бы по ту сторону темноты белым и пушистым. Но пока получалось лишь двойное падение. Одна бездна попросту обваливалась в другую. – Рэй заснул, попробовав представить себе эту головокружительную картину…

Пятница, 15 августа 2649 г.

…Чудовищная боль сплющивает его спину всей пятисоттысячетонной тяжестью «Ётуна». Он вскрикивает, но в лёгких словно вовсе не осталось воздуха, из горла вырывается только слабый хрип. Глаза открываются, но Рэй ничего не видит, вернее, совершенно не понимает, что именно видит. Как будто мозг мгновенно разучился распознавать и классифицировать зрительные образы, различать верх и низ, утратил представление, что это вообще такое – верх и низ, близко и далеко. Несколько секунд Скиннер не осознаёт ничего, кроме боли. Потом, так же внезапно, видимое обретает смысл, резко выступает из багрового тумана, и он одномоментно, сразу, понимает, что вот это, влажное, красное, душно пахнущее вокруг него – большая лужа его же крови, а то, что перемещается прямо перед его лицом – чьи-то ноги в высоких серебристых ботинках с тремя рядами заклёпок.
Ноги брезгливо обходят растекающуюся под человеком вязкую лужу по краю, чтоб не запачкаться. Стройный молодой инг издаёт удивлённый возглас, грациозно присаживается перед ним на корточки и дотрагивается до шеи Рэя, отыскивая пульс.
– Этот, кажется, ещё жив, – сообщает он кому-то красивым певучим голосом, – Добить его?
– Нет, –
голос откликнувшегося ниже и ещё красивее, – Всех живых забираем на Иинглу.
– Он не дотянет до неё,
– прохладно возражает молодой.
– Не наша забота. В приказе сказано: – голос второго говорящего приближается, – «забрать с собой всех, кого не покинуло дыхание».
Рэй видит другую пару ног, бестрепетно перешагивавших через изуродованный труп Вальге. Младший инг берёт Скиннера за плечо и начинает поворачивать на бок – боль вздыбливается, и сознание гаснет, как выключенный экран…

0

29

Глава шестая
ЧЕТВЁРТОЕ НЕБО

Суббота, 6 апреля 2652 г.

Кораблю предстоял четвёртый за этот полёт межпространственный скачок. Весь офицерский состав присутствовал на командном посту, ожидая результатов перехода. В десять утра с минутами Рубка «Орла» огласилась словами древнего ритуала, неизменными с тех времён, когда деревянные скорлупки кораблей бороздили морские просторы Земли. Космофлотские традиции блюлись свято.
- Боевая тревога! – объявил Романов, – Командир на мостике!
– Второй пилот на мостике!
– подхватил Вителли.
– Старший штурман на мостике! – откликнулся Скиннер VIII.
– Младший штурман на мостике! – пробурчал Мэтьюз.
– Астроинженер на мостике! – отозвался Уэсли.
Всем приготовиться к прыжку! – вдавливая кнопку стартового ускорителя, сказал командир, и это прозвучало советом, а не приказом.
Переход межпространственный открывался им в обзорном иллюминаторе во всей красе – овальное образование скромных, по космическим меркам, размеров. Вроде озера пульсирующей ртути, расплавленного жидкого зеркала. Стараниями Сани «Орёл-17» вошёл, влип, нырнул в самую его середину с первого раза, тютелька в тютельку. Людей встряхнуло, резко и сильно вжало в противоперегрузочные кресла. Вдавило, прерывая вдох и выдох, обнося голову. Потом так же резко отпустило.
– Уф, Саня, ну ты мастер! – похвалил Рэй, – Прямо как нитку в иголку вдел.
– По рассчитанной-то траектории – раз плюнуть. Нитку в иголку, ты сказал?
– переспросил польщённый Романов, – А что, мне нравится! Вот так новый проход и назовём – Игольное Ушко, – решил командир, оглядываясь на собравшуюся восьмёрку. – Вы как, не против?
Никто не возражал. Антагонизм пилотов и штурманов был ненадолго забыт… точнее, отложен до первого спора.
– Слушай-ка, Мутант, – позвал Вителли, закашлялся, поняв, что брякнул не то, и улыбнулся со всем итальянским обаянием, – Исправляюсь, Рэй Эдвард Скиннер VIII с половинкой.
– Так вот какая у меня корабельная кличка! –
расхохотался штурман, ничуть не обижаясь, – Милые, однако, у нас имечки! У Хелен – Плюющаяся Кобра, у тебя – Кобелино, а у меня, значит, простенько, но со вкусом – Мутант? Ну-ну, – он ещё посмеялся и добавил уже без улыбки, – Честно сказать, режет ухо, хотя и правда.
Нервные усмешки скоро увяли сами собой. Все уже поняли – взлелеянные за два дня надежды оказались напрасными и переход не вернул их в изведанную вселенную. Это был всего лишь ещё один тупиковый ход в пространстве мироздания, источенном такими ходами, как червивое яблоко. Они просто вывалились на другой уровень лабиринта. Не поймёшь даже – верхний или нижний.
Незаметно столпотворение в Рубке рассосалось. Помещение по одному покидали те, кому пока нечего было здесь делать. Остались только вахтенные.
Звёздных систем, которые могли иметь пригодные для «существования белковых тел» планеты, в новой вселенной было – хоть отбавляй. Скиннер хотел спросить у вышестоящего офицера, куда им, пышно говоря, «направить свои стопы», но… Команда слышала немало виртуозных проклятий в ис¬полнении своего капитана, однако на сей раз он превзошёл самого себя. Рэй терпел, не мешал Сане отводить душу. Когда все известные языкознанию крепкие словечки были использованы во всех комбинационных сочетаниях, душенька Романова успокоилась.
С точки зрения банальной эрудиции, каждый индивидуум имеет право на парадоксальное мышление, – среди наступившей тишины выдал Жабрев.
У остальных вахтенных отпали челюсти. Потом раздался еле слышный смешок. Рэй скосил налево глаза и снова похвалил себя за верный выбор. Техник в его смене – Олаф Скригестад, экземпляр человека, во всех смыслах выдающегося. Как гласит досье – рост 2 м 16 сантиметров, вес 175 кг. Настоящий гигант, остальные мужчины едва достают ему до груди, и даже самые рослые в экипаже ни-же на целую голову. У Олафа совсем светлые, кудрявые, очень длинные волосы, которые он забирает в хвост, короткий прямой нос, голубые глаза и спокойная, какая-то ленивая, улыбка. На корабле Олаф отпустил рыжеватую бороду, и стал еще больше похож на великана-викинга.
Он излучает такую уверенность, тоже спокойную, в своей силе, что верится: Скригестад не пользуется в жизни грязными приёмами – они ему попросту не нужны. Ох, могуч! Забить его, буде кому явилась бы такая безумная мысль, можно только вдесятером. Это особенно нравилось Рэю. Он мог в случае чего положиться на выносливость и мощь Викинга, как вначале прозвал его сам Скиннер, а после уважительное прозвище подхватил весь «Орёл». «Как за каменной стеной» – такое ощущение испытывал всякий рядом с Олафом. Никогда этот сорокалетний великан не раздражался, не повышал голоса, но штурман не мог не посочувствовать тому, кто однажды на свою беду вывел бы этого флегматика из себя!
– Как прикажете, господин капитан. Туда мы уже спешим и падаем. Вы назвали настолько точный адрес, что ошибиться не сможет даже наш Тюбозавр, хотя он всего лишь навигатор-стажёр, – подвёл Рэй итог капитанским языковым изыскам. – Полагаю, вам нет равных в искусстве посылать… в нужном направлении.
– Типа умный, да?
– Да, я умный,
– с достоинством ответил Скиннер. – Ты не знал?
– А по сопатке?
– А в ответ?
– Хы!
– не поверил Романов, – Не смеши мои носки. Которых на мне сегодня нет.
– Смеющиеся носки? Выразительная деталь образа для личности очень яркой,
– усмехнулся Рэй и, вращая большую спиралевидную галактику на развернутой Мунином голограммной карте, спросил, – Они щекочут вам пятки, господин капитан?
– Они сами хохочут, когда вы с Вителли и Уэсли гоните всякую байду.
– Скажи, а в ботинках они тоже смеются?
– Чего им в ботинках смеяться,
– серьёзно ответил Саня, – Там они задыхаются… А вообще, ты прав, надо было мне штурманскую специализацию выбрать! И чего я в пилоты рвался?
Рядом с зелёной точкой Прохода светился кораблик, обозначающий теперешнее местоположение «Орла-17». Романов, не глядя, по-барски ткнул пальцем в отрог галактики на карте, масштаб которой сразу укрупнился:
– Сюда правь! Вон жёлтый карлик симпатичный. Вроде нашего Солнышка. Ну?! – поторопил он штурмана, который уже с дотошностью перепроверял параметры звезды.
– Не нукайте, господин капитан третьего ранга, не запрягали, – холодно отозвался Скиннер VIII, – Я не извозчик. «Правь»!.. RN G 9047/85, так?..
Не менее пяти раз Рэй проверил указанную капитаном систему, прежде чем сообщил с удивлением:
Везучий же ты, Саш! Там действительно есть планета земного типа. Однако, у тебя и интуиция! Оставайся лучше капитаном…
Потом долгое, много дольше обычной смены, время оба были заняты так, что Романову некогда было вставить выражение длиннее трёх слов. Что, впрочем, совсем не мешало ему выражаться. Когда возникли сменщики, две вещи у Скиннера завернулись – язык на плечо, а уши в трубочку. Зато курс «Орла» был выстроен со всей возможной тщательностью, а сам «Орёл-17» лег на этот курс, как шар в лузу.
У выхода из Рубки Рэй достал из кармана телепорт – может, рискнуть? Если он немедленно не ляжет, то просто переломится на две половины. Долгий крепкий сон в тёплой постели представлялся несказанной благодатью, простой… и недостижимой.

Штурман не запер дверь. Люди на корабле почти лишены уединённости, и каждый член команды весьма щепетильно относился к вторжению в свои, а значит и чужие, «апартаменты». И то сказать, постоянный самоконтроль – дело утомительное. В своей конуре Рэю можно, наконец, побыть самим собой. Личина уравновешенности почти приросла к его лицу. Тот, кто наблюдал бы за Скиннером попристальнее, заметил бы, что в эти дни он как будто веселее обычного, но это чистая видимость – в действительности у него внутри всё напряглось и заледенело. За весельем он обычно прятал глубокую меланхолию. Ему очень не хотелось бы обнаруживать эту сосредоточенную печаль. Не растопило этот настоянный неделями жгучий внутренний холод даже удовлетворение от хорошо выполненной работы. Он сделал всё, как надо, выложился полностью. В награду можно позволить себе чуть-чуть расслабиться. До восьми вечера целых три часа.
Сегодняшний прыжок не разочаровал штурмана, потому что он не питал иллюзий насчёт волшебного «вдруг». Он был готов к неудачному итогу межпространственного скачка. Гораздо большее удивление Скиннер испытал бы, увидев всё же в обзорном иллюминаторе узоры известных созвездий. Испытаниям «Орла» не суждено завершиться так просто. Джейк, Саня, Джонни, Роберто, Хелен и младшие, конечно, были очень расстроены, но если Рэй сейчас не отдохнёт, то не хватит сил ему самому делать вид, что ничего особенного не случилось, и следующая попытка выбраться непременно увенчается триумфом.
Боль взяла короткий отгул, стресс отходил, оставляя зыбучую усталость. Скиннер лежал прямо, смотрел в окно. На широкой и низкой, залитой нежарким осенним солнцем крыше отцовского гаража нежилась белая кошка. Она тщательно и лениво вылизывала одну вытянутую заднюю лапу, другую, потом – живот, хвост. Короткая шерсть отливала золотом близкого заката. Глядя на породистую соседскую любимицу, Рэй не заметил, как его сморило…

…Какая она лёгкая, почти ничего не весит, со щемящей нежностью думает Скиннер, когда Жанна присаживается к нему на колени.
Я, должно быть, кажусь тебе наивной? – спрашивает она, гладя его по щеке и заглядывая в глаза, – Возможно, так оно и есть. Наверное, мне невыносима мысль, что небеса над головой пусты.
– Я не думаю, что небеса пусты, –
с горечью отвечает Рэй, – Дело гораздо хитрее. Небеса отражают. Мне – меня, а тебе, соответственно – тебя. Но это зеркало для одного. Оно для каждого своё, – больше всего он боится, что сейчас она встанет и уйдет, и меньше всего хочет вести диспут о религии, – Не знаю, пусто ли там, наверху. Я не могу ответить однозначно на этот вопрос ни «да», ни «нет».
– Страшно думать, что каждый – один, что «ни стены, ни защиты, ни крыльев за мной»,
– продолжает она, и Скиннер VIII удивляется, что Жанна знает стихотворение, написанное им совсем недавно.
– Одному страшно, – соглашается он, окунаясь в её тёплый серо-зелёный взгляд, – Очень страшно.
– Ты сказал про зеркало… Но понять то, что в нем видишь, тоже можно по-разному,
– Жанна опускает глаза, накручивая на палец прядку золотистых волос, – Есть одна старинная картина, не помню, как называется… На ней изображён клоун. Клоун как клоун, с обычной «боевой раскраской»: рыжий парик, красный нос, улыбка до ушей. Он сидит перед зеркалом, и мы видим лишь его отражённое лицо, – девушка вздыхает, – Я сотню раз видела эту картину, и только на сто первый поняла, что клоун вовсе не смеется. Он плачет! Неожиданно сквозь нарисованный смех проступило то, что почему-то ускользало раньше: рот, искривлённый мучительной судорогой плача…
Жанна всегда была очень умна. Он не отвечает, только берёт её руки в свои, легонько сжимает, чувствуя в кончиках пальцев толчки пульса, и не зная, её ли это пульс или его собственный. Прикрывает глаза, перебирая её тёплые длинные пальчики. Косточки в них просто птичьи – тоненькие, хрупкие. Целует её ладонь, вдохнув родной запах, и снова пугается до дрожи – вспорхнёт сейчас, и не вернешь…

…На коленях ещё чувствовалась приятная тяжесть. Она здесь! Душу залило недоверчивое счастье. Боясь спугнуть его, не открывая глаз, штурман протянул руку и запутался пальцами в шелковистой шёрстке Доминика. Разочарование, только теперь охватившее Рэя, было острым и горьким. Это всего лишь бродяга Доминик прокрался в незапертую каюту. А чего он ждал? Чуда? Чудес не бывает…
Рэй старался не дать растаять дорогому образу из сна. Жанна… Её предали и государство, которому она преданно служила, и Бог, которому она служила ещё преданнее. Что Он ей дал перед страшными испытаниями? Помощь? Нет, только утешение. Вот то-то и оно… Этого мало…
Господи, неужели Жанны, и остальных нет уже два с половиной года?!! А потеря ощущается мной так же остро… Что инги с ними делали всё это время? Не думай об этом! – приказал он себе, скрипнув зубами, но мысли не слушались, – Каковы они теперь? Не думай об этом! Живы ли они вообще? Не думай об этом! И если они живы, то не таковы ли они теперь, что лучше ответить отрицательно на третий вопрос? А вот об этом тем более не думай, пожалуйста!
Доминик завозился на коленях, зевнул, шевельнув длинными жёсткими усами.
– Сиди, сиди, дурашка! – чтобы крысёнок не убежал, Рэй начал ласково поглаживать его меховой бочок.
Доминик посмотрел на него смышлёными глазками и раздумал удирать. Гляди-ка, может, Джонни и не преувеличивал, уверяя, будто полуразумные камараджунские крысы понимают человеческую речь. Да хоть бы и не понимают… Живое существо, с ним всё же не так одиноко. Думы штурмана посветлели: «Год счастливой, пусть и трудной, жизни – не шутка, это просто подарок судьбы! За подарки следует благодарить, и я благодарю. Етунцы подарили мне столько радости, такую яркость и насыщенность дней, столько нетерпения и открытий, интересов и оттенков человеческих отношений! Они, по большому счёту, показали мне меня же самого. Они научили многому. Они мои друзья, я помню всех и люблю их. Это всё, что я могу сейчас для них сделать. Может, когда-нибудь моя добрая мысль позволит кому-то из них хоть минуту не чувствовать боли…
Я благодарю их за то, что они были со мной в тот мой самый счастливый год. Я скучаю по ним, никто не смог заменить их, заполнить пустоту, что без них образовалась. Это святое место до сих пор пусто, не занято никем и ничем. Что ж, терпи, терпи, Рэй, такова цена дружбы… и любви… ты ведь готов был её заплатить? Да! Я заранее знал эту цену. Я заплачу. Честно».

Скиннер сел. Порция нормального сна привела его в состояние повышенной бодрости. Царское вознаграждение по нынешним временам – доброе сновидение и целый безболезненный час. Но он, увы, истёк.
– Сия приятная музыка, конечно, играла недолго. Но и на том, как говорится, спасибо. Да? – слегка поморщившись, спросил штурман у прикемарившего на коленях Доминика, почесывая его под подбородком.
Крыс, даже если и понимал человеческую речь, сам-то ею не владел. Потому, естественно, не ответил, только ещё раз сладко зевнул во всю мелкозубую пасть.
– Музыка? – всполошилась не в меру услужливая Рози, – Какую музыку изволите включить?
– Нет-нет, Рози! –
окоротил Рэй компьютер-служанку. – Это я не тебе.
Доминик клацнул зубками напоследок, свернулся кольцом под руками штурмана, сбежал с колен и с края кровати серебристым ручейком, волоча голенький хвост. Остановившись перед дверью, он выразительно оглянулся.
– Выпустить тебя, что ли? – догадался Скиннер. – Рози, открывай, а то хлопот не оберёмся.
Едва дверь открылась, Доминик шмыгнул в коридор, но вместо того, чтоб нестись со всех лап в каюту Джонни, к своему лотку, присел в проходе. И снова оглянулся на штурмана.
Намекаешь, что мне тоже пора?
Крыс чихнул. Рэй понял это, как утвердительный ответ и потянулся за пультом в телепорте – подзывать коляску. Ещё одно неловкое движение ничего не меняло – спина всё равно болела опять.
Подкатившая с тихим шорохом «телега» была аппаратом, примечательным своей допотопной конструкцией. Говорят, её обнаружили в музее Космофлота. Больше было негде – ведь тех, кто нуждался в подобной технике, давно в мире не отыскивалось. А в музейных запасниках каких только раритетов не хранилось. Будто бы она принадлежала прославленному Эдмонду Айелло, первым вернувшимся к межпланетным полётам после случившейся с ним страшной аварии. По мысли психолога эрландского госпиталя, его пример должен был ежедневно воодушевлять Скиннера VIII.
Но даже технология двадцать первого века оказалась для Рэя излишне передовой: она позволяла парализованному человеку управлять коляской одной только «силой мысли». Не то чтобы силёнок мыслям навигатора не доставало – не подходило то, что для снятия мозговых волн чип внедрялся непосредственно в кору головного мозга, в её «моторный» участок. Что произошло бы со Скиннером сразу после такой процедуры, представлялось слишком хорошо… Да и радиоуправляемая модель грозила постоянным излучением, отнюдь не полезным. Потому пришлось оборудовать средство передвижения совсем уж древней системой – кнопочки, пульт… царь Горох ухохотался бы.
Торопиться Рэю было некуда, у него имелись в запасе полтора часа отдыха, но сидеть в каюте одному хотелось меньше всего. Он вспомнил расстроенные лица Хелен и Джонни после неудачного исхода совершённого прыжка. Ка¬питан и Мэтьюз хотя бы костерили всех подряд – один пылко, другой едко, а эти двое молчали. Плохо. Тоска вкупе со страхом и так потихоньку одолевали всех. Ни с того ни с сего Рэй вспомнил поговорку о двух разом убитых зайцах, хитровато улыбнулся, и выехал в коридор.
Доминик стоял на задних лапах у каюты Уэсли, а передними когтил дверь. Рози впустила животное, а Джонатан как раз вышел в коридор, с перекинутым через плечо большим полотенцем.
– Физкультпривет. Ты куда? – спросил Рэй.
– В спортзал. – Джонни выглядел невыспавшимся и недовольным, – Пойдёшь со мной?
– Я свою долю фитнеса утром отработал. Чего мне там делать?
– удивился Скиннер.
– Меня подбадривать, – мрачно сообщил Уэсли.
– А надо?
Штурман тут же понял, что задал лишний вопрос – после взгляда, каким наградил его астроинженер, от любопытного должно оставаться только мокрое место.
– Не-а, я лучше найду себе более интеллектуальное занятие, – заявил он нахально.
Уэсли с досадой сплюнул, и собрался направиться дальше, но Скиннер добавил, насмешливо посмотрев на друга:
– У меня встречное предложение – пойдём в оранжерею?
– А на черта? –
Джонатан помрачнел ещё больше.
– Есть одна идейка. Думаю, она тебе понравится. Уверен. – Рэй с удовлетворением заметил проблеск любопытства в глазах мявшегося Джонни, и привёл последний аргумент, – Успеешь ещё на свою тренировку. Говорю же, у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться. А потом, так и быть, я пойду с тобой в спортзал, буду подбадривать всячески, кричать кричалки и вопить во¬пилки.
– Ну ладно, пошли. –
Джонатан был заинтригован, – Чего делать-то надо?
Следующие полчаса за прозрачными створками оранжерейных райских врат Скиннер и Уэсли провели чрезвычайно оживлённо и весело. Снующим по коридору техникам и офицерам не слышны были пароксизмы их негромкого, но вполне гомерического смеха, потому что звукоизоляцией искусственные джунгли не были обижены.
Спустя тридцать три минуты пара безбашенных приятелей выкатилась из зимнего сада. На их лицах плавали с трудом сдерживаемые улыбки Чеширских котов, а глаза обоих сияли нездешней загадочностью.
Сегодня-то уж она точно сюда не придёт, – рассуждал Рэй, по обещанию настраивая курс коляски на тренажёрный зал, – Чего там в темноте делать?
– Значит, завтра с утра. Я отвечаю за гениальность исполнения. Это будет блеск, фантастика, супер! Улёт! Слушай, я вообще заметил, что меня в последнее время под твоим влиянием заносит куда-то не туда.
– Туда-туда. Просто скучища здесь. Ничего же не происходит. Не будем развлекаться всеми доступными способами – поубиваем друг друга.

Они, пересмеиваясь, вдвоём втиснулись в правый носовой лифт, так что Викки и Тюбик, выходящие из кают-компании, держась за руки, услышали лишь самый конец их диалога.

Усталая Хелен залезла в постель. В окне девушки над миражом Дэйры вставал Аторис – второе, нежаркое красное солнце. Море мерно припадало к красноватым дюнам валами живого огня. Стороннему наблюдателю казалось странным, что, соприкасаясь с нежно-розовым предрассветным туманом, огненные волны не шипят раскаленной лавой, вползающей в океан. Но Хелен помнила, как на самом деле прохладен и ласков этот жидкий огонь по утрам и на закате. Был прохладен и ласков. Отныне и навсегда ко всему, что она видела в своем окне, приходилось прибавлять застревавшие в горле слова «был», «было». Нет больше ни пурпурных гор, ни розового неба, ни золотого моря. Покрывало вечерних облаков сорвано и унесено прочь, развеяно без следа. Солёная желтоватая вода дэйрийских океанов испарилась за считанные секунды. Обугленные и остывшие осколки багряных скал бесцельно неслись в пустоте неприкаянным метеоритным роем, чтоб когда-нибудь, спустя тысячи лет, выпасть каменным дождём, наделав новых бед в другом, более счастливом мире…

Пятница, 9 ноября 2650 г.

…Душистая темнота обволакивает мир вокруг неё. Начинается короткая ночь. Недолго гостивший на небосводе Аторис зашёл, поэтому ландшафт исчерпывается чёрными контурами домов и деревьев. Поверх их черноты поднимается яркий, серебристо-медный ореол. А наверху, если запрокинуть голову, видно чистое-чистое тёмно-синее небо, усыпанное большими звёздами. Кажется, небеса открываются прямо над ней, подпрыгни повыше – и можно достать до них рукой. Знакомые с рождения звёзды так интересно располагаются в вышине, как будто кто-то небрежно собрал их в горсть, а потом с силой выбросил в небо.
Это зрелище невольно задерживает Хелен у порога не меньше, чем на минуту. Девушка появляется в дверях у Андрея полдевятого.
Кент умеет быть пленительно женственной. Дома её воспитывали, как леди, но задатки независимой личности проявляются в ней с младенчества. Потому в детстве вне стен своей комнаты – в школе и на улице – Хелен Джейн держалась не как благовоспитанная пай-девочка, а как отчаянный бедокур.
С девчонками-подружками, после обсуждения нарядов и любовных сплетен ей через час становится скучно. Маленькой она водилась только с мальчишками, которые принимали её за «своего парня», а иногда даже побаивались – ведь на все крыши, заборы, деревья и вагоны подолгу стоящих у станции Форест-Плейс грузовых поездов Хелен бесстрашно залезала первая, и сверху по-девчоночьи ехидно дразнила этих трусов и слабаков. В потасовках хитрая, вёрткая Кент тоже не уступала завзятым драчунам.
При этом в школе, а потом и в Космоакадемии, не могут ею нахвалиться – 150 баллов, правдиво обозначенные на лбу, память необычайной цепкости, не позволяющая забыть ничего из услышанного и узнанного, бешеное честолюбие и железная настойчивость – у мисс Кент имеются все слагаемые, чтобы добиться успеха. Кровь из носу. Любой ценой. В любой сфере деятельности, включая любовный фронт.
Сегодня на мисс Кент надето маленькое, во всех смыслах, красно-коричневое платье, а в руке девушка держит бутылочку любимого вина с ивайских виноградников Крсичека. Энди открывает дверь, и замирает, остолбенев от увиденного.
– По какому поводу?..
Хелен, мягко говоря, не ожидает такое услышать. Она бесцеремонно отталкивает руку парня, проходит в комнату, с громким стуком ставит бутылку на стол. Кажется, обе вот-вот лопнут – и бутылка, и Хелен.
– А ты не помнишь?
– Не-а. Лен, ну я правда не знаю… не помню,
– парень тащится за ней следом, – Понимаешь, я тут совсем голову потерял, в нете такую штуку откопал, надо перекачать, Нусик уже готова…
– Меня это не интересует, –
резко говорит Кент, прищурившись. – Всё-таки напряги воображение и вспомни, какой сегодня день!
– М-мм… День Конфедерации? День Конституции? Неужели День Медика?!
– всерьёз пугается Энди.
– Ты не угадал. Сегодня, если кому-то интересно, наша годовщина. И, если это кого-то волнует, я ухожу.
Кент направляется к выходу. У Андрея вытягивается лицо. На выходе Хелен оборачивается:
– И реши всё-таки, кто для тебя важнее – я или компьютер, эта самая твоя… Нусик?! Потом сообщишь о своём решении. По электронной почте.
Прежде чем Хелен захлопывает дверь, мелькнувший перед яростным взглядом на прощанье убитый вид Энди девушку немного утешает: не нужно строить планы страшной мести, если его проняло. По¬терять её расположение – уже само по себе наказание для него…

Устроившись на своём месте в Рубке, Скиннер бросил беглый взгляд на космический пейзаж в обзорном иллюминаторе. И снова, в который раз за десять лет, залюбовался. Облака межзвёздного газа – великолепно оранжевого цвета, насыщенно рыжего, реяли в пустоте, как разворачивающиеся перед праздником знамёна.
Но на лирические отступления времени покуда не было. Новая вселенная, к счастью, совершенно не отличалась от прочих. Фундаментальные законы природы и здесь оставались неизменными, а значит, можно рассчитывать на обнаружение других систем, где есть планеты обитаемые… или пригодные для обитания, кроме той, которую случайным образом выбрал капитан. Поискать запасные варианты – обязанность хорошего космонавигатора. Этим-то поиском и предстояло заняться в последующие дежурства Скиннеру, если люди с «Орла» собирались реализовывать план Романова под кодовым наименованием «Плодитесь и размножайтесь!».
– Явился по вашему приказанию, как чёрт во сне! – отрапортовал вошедший в рубку Олаф.
Командир появился за десять секунд до начала смены. Рэй машинально взглянул на него. Александр Романов долговяз и худ, как породистая борзая. Иногда он немного сутулится, словно стесняясь своего высокого роста. У него светло-русые волосы тёплого оттенка спелой пшеницы, большие зелёные глаза, красивые, ровные и тёмные брови, небольшой рот и очень правильный овал лица. Характерную усмешку командира вернее всего назвать дерзкой.
Рядом с безупречно координированным Вителли длинный Саня порой кажется нескладным, а его движения – неуклюжими, но это, конечно, не так, на самом деле капитан достаточно ловок. Всегда различишь на слух шаги двух пилотов – Вителли ступает бесшумно, а Романов при ходьбе выразительно топает. Кроме того, командир ходит, раскачиваясь, взмахивая руками, а Роберто скользит, как тень.
Бегавшие над кнопками пальцы Скиннера остановились. Оторвавшись от клавиатуры, космонавигатор рассеянно посмотрел на Викинга, не видя его. Мысли штурмана были заняты поисками нужной формулы.
– Клопов давишь? – отреагировал Скригестад на этот отсутствующий взгляд.
– Ну, я сам никогда не назвал бы это так…– задумчиво удивился Рэй.
– И всё время попадаешь в левый глаз? – спросил Олаф.
– В какой левый глаз?!
– Клопам!
– объяснил Викинг тупому начальнику.
Дисциплина на славном крейсере давно согнулась буквой «зю» и прежалостно хромала на обе ноги – техники дерзили офицерам, подчинённые напропалую обсмеивали руководство. Но Скиннер сам обиняком присоветовал однажды ретивому по молодости командиру не очень-то строжиться. В сложившихся обстоятельствах неукоснительное соблюдение условностей только нагнетало бы обстановку. Пожалуй, от взрыва недовольства их спасали именно взаимное уважение и гибкость – внешне экипаж вправду казался единой семьёй.
Расчёты обнадёживали. Мунин, отлаженный Роберто, пока работал, как папины часы. И пятый день второго пилота Рэй мысленно благодарил.
– Ты давно знаешь Вителли? – спросил он Саню.
– Ага. Служили на одном корабле, – со странной иронией ответил капитан.
В мозгу у Скиннера чётко отпечаталось, что Романов пришёл с «Грома», а Вителли – со «Смерча». Вроде и дивизионы разные. Непонятно.
– Отличный парень Вителли, правда?
– «Ну не скажи, не скажи»… –
тоже перебирая клавиши, повторил Саша излюбленное штурманское выражение, – Нормальный, – сдержанно оценил он второго пилота.
– А на каком это одном корабле вы служили? И когда?
– Три года назад, –
Санин ответ нараспев прозвучал неожиданно игриво, – Её звали Маша…
– Ах, это!
– расхохотался Рэй.
Ребята они, конечно, не промах, один другого стоят! Скиннер представил эту борьбу самолюбий… и стопроцентно последовавшую за ней просто борьбу. Драка наверняка получилась что надо! Поглядывая на Романова, Рэй мысленно пририсовал ему большущий фонарь под глазом, вообразил перевязанного Вителли, и разулыбался окончательно. В его тёмно-карих глазах засиял огонёк незлого лукавства. Наклонившись, и совсем понизив голос, чтобы не услышали техники, он спросил командира:
– Одного не понимаю, как же вы после такого терпите друг друга, если он у тебя девушку увёл?
– Я ему рожу хотел набить! Ой, как хотел,
– Саша пожал плечами, – и набил. Он мне тоже.
Очень позабавила Скиннера прозвучавшая в ответе незабытая злость. Дух соперничества, видать, до сих пор бродил между пилотами и по очереди тыкал им шилом в одно место. Иначе с чего бы Романов так раздражался? Смеяться, право не грешно, над тем, что кажется смешно, и Рэй спросил ещё тише и вкрадчивее:
– Упустил Марию, капитан?..
– Ты донапрашиваешься!
– прошипел Саня.
– Вот как бывает, – проникновенно якобы посочувствовал штурман, – Сперва их носишь на руках, а потом они… – Скиннер задумался и вслух сделал открытие, – И ситуация грозит повториться…
Романов прозрачный намек понял, не поленился встать и пнуть со всей дури шину коляски Рэя. Скригестад и Жабрев, не слышавшие негромкой беседы, пооткрывали рты.
– Легче стало? – осведомился Рэй у севшего на место капитана.
Тот погрозил напарнику кулаком. Штурману приятно было немного отыграться за многое, накопившееся между ними, но веселье быстро угасло.

– …Милый, что с тобой? Куда ты идёшь? – девушка упиралась ладошками ему в грудь, её глаза уже подмокли, – Ты меня слышишь?
– Да, слышу,
– он сделал шаг, обнимая её, – Слышу. Почему ты плачешь? Что случилось?
– Я испугалась! Ты встал и не отвечал мне. А потом оттолкнул.
– Всё-всё, золотце. Я больше не буду.

Он подхватил на руки её – в розовой пижамке, тёпленькую, пахнущую чем-то родным, так что невозможно не поцеловать завитки, прилипшие к её лбу…
– Мне пора уже, – сказал он, расклоняясь, – А ты поспи ещё.

…Мама, что делать-то будем?! Где же мы?.. – Саня вскочил на постели в холодном поту, задыхаясь. Под вой полуночного ветра капитан утёр лоб и ответил сам себе, – Где-где… В заднице мы, немереной глубины. Неизвестно, попадал ли кто в такую. Если и попадал, никто не выпадал обратно. – Романов встал на кровати во весь рост, накинул одеяло как плащ, по-индейски, и снова сел на колени, уставясь в темень моросящей снегом весенней ночи, – И это моя первая миссия в ранге командира корабля разведки Дальнего Космоса!.. Какой корабль! Да однокашников завидки брали! Получить в подчинение космокрейсер класса «Летун» с усиленным вооружением! Летающая крепость, «убийца планет», да чего там, систему можно распатронить, приди командованию подобная прихоть. А какой вышел облом! Надо же было так вляпаться!.. Почему пространственную аномалию не зафиксировали приборы? Из-за неисправности? Но технические службы дали добро… а сейчас на крейсере постоянно что-то отказывает, уже все системы перебрало. Так, вроде по мелочи, но в напряжении держит. Сказывается, что контрольного выхода перед походом не было. Я ещё, дурак, радовался, когда его отменили. Из штанов выпрыгивал – скорей, скорей, без этой канители обойдёмся!
А, что теперь об этом думать?..
– капитан зажмурился, – Да как не думать-то? Всё к тому вело, если вдуматься. Не проваландайся мы после второго скачка лишних суток в орбитальном доке у Нрыра из-за поломки – и просвистели бы мимо блуждающей дыры! Главное, поломка-то ерундовая, её исправить в два раза быстрей можно было! Без этой проволочки тоже разминулись бы с Проходом, будь он трижды проклят! Да ну, что за подозрения, крыша уже едет! Просто совпадения… – Романов помотал нечёсаной головой, – А теперь-то что же? Летим-летим – но куда? Возвращаться – как? Тридцать с лишним человек на меня смотрят и надеются – я ответы знаю, я выведу. Мне бы на кого понадеяться… – Саша осел назад, сволакивая одеяло со спины, закинулся им, и со стоном вздохнул, укладываясь, – Хорошо хоть Ленка сегодня у себя спит. Полезла бы с сочувствием…

Суббота, 8 декабря 2650 года.

…Заходящий Анерис окрашивает красные скалы вокруг Дома На Утёсе в холодные оттенки пурпурного и синевато-серого цвета. Сорокаградусная жара спала, после неё вечер необыкновенно свеж. Родители уехали к родственникам, и всю неделю дом в полном распоряжении Хелен. Не оставаться же в нём одной! Зря, что ли, с таким нетерпением ждала лета… Встреча одноклассников, День молодёжи… так что пить надо меньше. Да, вчера неплохо повеселились, но сегодня будет интимный вечер для двоих. Ополоснуться после целого дня поисков интересных вещей среди старья на пропылённом чердаке – отличная идея. А бассейн – отличное место свидания. Что мы устроим! Похлеще вчерашнего разгула! У меня и музыка подходящая есть. – Мисс Кент в найденном сегодня большом, оливково-зелёном шёлковом платке, повязанном на манер распашной юбки, сбегает по широким и низким ступенькам во двор. Ставит торчком на блок террасного ограждения из кофейного известняка изливающий ритмы телепорт и принимается танцевать на курчавой белой траве.
Не переставая вертеться и кружиться, босиком перепрыгивая через тени цветущих деревьев, Хелен ждёт, когда на небе зажгутся звёзды. Короткая ночь наступает стремительно. Остановившись у бассейна, мисс распускает узел на талии, позволяет лёгкой ткани соскользнуть по ногам. Стоя в одном купальнике в тон платка, поглядывает через низкую ограду двора – вверх по горе тоже движется маленькая, но самая яркая звёздочка карманного фонарика. Энди не упускает возможности стоптать подмётки, взбираясь по тропинке. Правда, на половине подъёма нетерпение побеждает принципы: в тот миг как девушка заходит в воду, парень оказывается между воротных столбиков.
Бросив телепорт прямо в траву, Андрей скидывает кроссовки и ступает босыми ногами по лужайке, мягкой и прохладной, потом – по нагретому, чуть пористому камню бордюра, на ходу снимая рубашку и брюки. Будущий доктор Кент тихонько вскрикивает, изображая испуганную наяду, когда молодой человек плюхается в подсвеченную, зеленовато-голубую воду. Хелен не столько удирает от кавалера, сколько дразнит. Пусть ему слаще будет догнать её. Энди, поймав её на середине домашнего водоёма, разворачивает рыжую к себе лицом, а остальное делает музыка – его ладони ложатся на бедра девушки... и погоня переходит в танец прямо в воде.
– Моё умение танцевать и плавать критике не подлежит, – отфыркиваясь, предупреждает Кент партнёра, – Даже не пытайся.
– Я что, маньяк? Даже не проси.
– Как же здесь хорошо! Пришла весна и даже кактусы цветут. А уж я – подавно. Как здорово, сейчас никакие Космоакадемии меня не касаются! Всё никак не отойду от выпускных экзаменов. Ну какой идиот придумал учёбу?!
– Хелен ложится на спину, и лениво пошевеливая ногами, небрежно сообщает жениху, – Я тут недавно протрезвела и вспом¬нила: лесхоз выдал отцу разрешение на рубку в лесах Торстена. Папа с бригадой поедет размечать делянки под вырубку. Собирается взять меня.
– Правда?
– клюнувший на новость Энди подскакивает в воде поплавком, – Когда?
– Точные сроки, к сожалению, неизвестны, –
совершая русалочий пируэт, рыжая выскальзывает из объятий парня, – Но в Генеральном Штабе семьи Кент говорят, что это знаменательное событие случится после десятого декабря.
– Можно я с вами?
– Да что там интересного? –
рыжая откидывает мокрые пряди с лица, – Соберётся толпа небритых мужиков с теодолитами, будут делать зарубки, вбивать колышки, размечая кварталы, да рассуждать – спелый лес, не спелый лес…
– Ну а сама-то зачем поедешь? Флиртовать с небритыми мужиками?
– Скажешь тоже! У меня исключительно профессиональный интерес. Я же ксенобиолог, а в Торстеновских лесах будто бы до сих пор водится всякое. Дэйра ведь открыта не так давно, освоена недостаточно, так что некоторые неизученные виды дикой фауны действительно могут сохраняться в такой глуши. Неплохо осмотреть места их возможного обитания.
– Говорят, люди там тоже пропадают. Даже косточек не находят. Знаешь, по-моему, дело совсем не в животных. Я тут с одним дядькой в нете познакомился, он очень интересовался этими исчезновениями. Мы с Нусиком для него подборку материалов приготовили, принесу её тебе, прочитаешь? Скажешь, убедительно или нет…
– Да-да,
– пренебрежительно перебивает Хелен, – Что-то мне не по душе твои новые знакомые. Не связывайся с ними больше, договорились? Разве могут серьёзные люди верить в такую чушь? Кого могут убедить эти россказни? Кто их не слышал? Везде есть городские легенды о прóклятых местах. Вот их-то, на месте, в лесах, я и намерена опровергнуть.
– А я – подтвердить!
– Андрей ныряет, неожиданно дёргает девушку за ногу. Канувшая на дно Хелен рассерженно отпихивается от Энди, и пуская пузыри, отталкивается пятками от донного кафеля цвета зеленоватых гетских лун…

Луны опять кочевали в ясном небе Коры по своим вековечным маршрутам. Притупившаяся на короткое время боль терзала снова. «Со спиной-то у меня совсем стало плохо», – подумал Рэй тоскливо. Он не мог прогнать тягостного чувства – часть сил закончившийся день унёс насовсем.
Эти два с половиной года вообще были для штурмана процессом медленного сжатия, сворачивания, угасания, отключения от жизни. Он узнал и потому имел право сравнить два разных типа смерти. Смерть в бою, на пике – это прибор, внезапно вспыхнувший и сгоревший ещё под напряжением. То же, что с ним делалось сейчас – смерть умирающего от ран после боя, проигранного боя. Долгая, горькая, мучительная – как прибор, который отключают постепенно, отрывая проводок за проводком. А он при этом всё пытается работать, ещё тлеет на каких-то своих аккумуля¬торах, ожидая, когда перережут главный кабель, и зная, что «сумасшедший техник» не отступится, не уймётся, доведёт дело до конца… Граница между жизнью и смертью порой незаметна – прозрачна, растянута, скользяща…

Пятница, 15 августа 2649 г.

…Его легонько похлопывают по щекам. Совершенное лицо склонившегося над каталкой инга откачнулось назад. Оно не выражает ровно ничего.
– Этого – в лазарет, – краткий приказ твёрд и безразличен.
Неподвижная фигура человека… инга, исчезает из поля зрения Рэя. Померещилось, или он действительно слышит, как Жанна истерически взвизгивает: «Что вы делаете?»…
Проплывают мимо какие-то металлически-серебристые интерьеры, с поперечно-ребристыми стенами и высокими сводами. Это уже не «Ётун»… Скиннер может смотреть только вверх, туда, где на эмалево-белом потолке через равные промежутки светятся синеватые квадраты ламп, убегая бесконечной чередой. Какой длинный коридор… Штурман ни о чём не думает – боль и нарастающий запредельный ужас напрочь вытесняют все мысли. Мягко шуршат шины каталки, этому звуку не мешает далёкий многоголосый гомон.
Однообразный бег конвейерной ленты потолка прекращается. Чавкнув, раздвигаются двери, и Рэя вкатывают в кабинку лифта. Пол еле заметно вздрагивает, и от этого пустякового толчка, ударом молота отдающегося в спине, что-то меняется, штурман впервые вдыхает свободно.
Парень, стоящий в головах, корчит недовольную мину, когда лифт останавливается. Другой коридор оказывается гораздо короче и многолюднее.
– Простите, ольнай, – старший иллин учтиво обращается к проходящему мимо мужчине в облегающей красной одежде, небрежно кивнув на Скиннера, – Куда нам его дальше?
«Красный» останавливается, шагнув к Рэю, профессионально окидывает его невозмутимым цеп¬ким взглядом, коротко распоряжается:
– В третью операционную. Идите за мной.
Очередная дверь с хлюпаньем расходится на фрагменты, причудливые, как узор древней головоломки. По глазам Рэя резануло мертвенной белизной. Ему никогда ещё не бывало так страшно. Гладкий потолок яйцевидного белоснежного помещения плавно закругляется над ним. Разговор нескольких ингов в красном, стоящих кружком в центре маленького овального зала, смолкает.
– Следующий, – объявляет первый «красный», – Принимайте.
Разворот каталки даёт Скиннеру увидеть боковым зрением, как кучка ингов расступается перед узким, тускло блестящим столом. Когда Рэя перекладывают туда, он снова кричит, на этот раз по-настоящему, вслух. Прежде, чем наступает темнота, он успевает услышать незаинтересованный вопрос одного из «красных»:
А что у него?
– Позвоночник перебит, ольнай,
– конец вежливой фразы юного иллина перерастает в пронзительный, сверлящий свист, тонущий в тонко зазвеневшей пустоте…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (03-09-2011 19:15:06)

0

30

Воскресенье, 7 апреля 2652 г.

Утреннее небо было зеленоватым, но понизу светилась уже бледно-золотая полоска рассвета. Перистые опаловые облака расходились веером на бездонном небесном своде.
Сны… опять те же сны! Напихав в душу колючек, инги меня снова зацепили. Как они это делают? – подумал проснувшийся человек, почти восхищаясь мастерством своих врагов, – Да очень просто! Эти занозы сидят у меня внутри. Только умело пробежались по болевым точкам, нажали, где надо – я и готов… Много этих любимых мозолей? Немного. Но они не заживают, потому малейшее прикосновение чувствуется и воспринимается как вновь причинённая боль. Думаю, у всех они, в общем, одни и те же. Странность в чём? В том, что во сне всегда очень вовремя суют изящным ингским пальчиком куда нужно, едва мой огонь изнутри намеревается пригаснуть. Вот где мистика-то! Они обязательно ткнут прямо в рану, в единственно нужный момент.
Рэй уже не мог вспомнить, о чём был сон, словно на разноцветную акварель плеснули водой, и отчетливый рисунок сразу расплылся бесформенными пятнами. Не менее страшным, чем сломанное тело, не подлежащее починке, стал второй дар ингов – эти оставленные «на память» ночные видения. Почему они так выедают душу? Как легко было бы выкинуть из головы воспоминания, приходи они белым днём. Отмести их, заслонить делами. А ночью… Пока бодрствуешь, всё обычно-логично, но произойдёт незаметное смещение, и попадаешь в сон, где действительны иные законы восприятия – человек во сне беззащитен, чувствует все не в пример острее: страшное пугает пуще, радость приятна вдвойне, а боль нестерпима. Нечестный приём. Что напугает сильнее собственного кошмара? Очень тонко и жестоко – обращаться прямо к душе, с которой снята уздечка… нет, не разума, разум остаётся, только рассудка.

Доктор Кент появилась на телепортационном пятачке капитанской каюты у самой кровати. Первый пилот лежал ничком поперёк неё, сбив одеяло на сторону, разбросав длинные конечности и спрятав голову. Только Санин нос выставлялся из-под подушки. Хелен взялась за неё – убрать, чтоб не мешала дыханию. Саня всхрапнул, перевернулся на спину, и не просыпаясь, отчётливо, в полный голос произнёс несколько слов.
Без сомнения это была некая осмысленная, смоделированная из отдельных морфологических единиц, красиво звучащая фраза, а не просто вздох, стон или бессвязное сонное бормотание. Но при всех обширных познаниях в земной и внеземной лингвистике, Хелен затруднилась определить язык, на котором это высказывание было составлено.
Подушка рыхло упала на туфли Кент: пока она искала созвучия и аналогии, командир запел на той же тарабарщине. От удивления мелодию «Бутылочного Горла» – самодеятельного марша космодесантников, Хелен узнала лишь к концу куплета. Мотивчик Саша вёл правильно, ни разу не сбившись на неопознаваемом тексте, потом столь же уверенно одолел припев, а на втором куплете Железная Дева укрепилась во мнении, что её разыгрывают. Ой, вот это зря…
– Ну хватит, – холодно сказала Кент. – Перестань ребячиться.
Пение смолкло. Романов повернулся, скрючился на боку, слепо пошарил руками по постели, ища одеяло и подушку, чтобы опять под ней спрятаться. Наткнулся пальцами на колено Хелен, загрёб материю комбинезона и потянул на себя. Та не поддалась. Александр сердито зачмокал, в недоумении замычал и распечатал один залитый сном глаз. Хелен стало не по себе – так талантливо Сашка притворяться не умел. Он пел действительно во сне! А сейчас хмуро и удивлённо смотрел на рыжую.
– Привет, Лен!
– Привет!
– садясь, насмешливо сказала девушка, будто ничего не случилось, – А с добрым утром поздравить? А в щечку поцеловать?
– Поздравляю с добрым утром! – пробасил не проснувшийся, и потому послушный Саня, – Целую в щечку! – он привстал и дотянулся губами, докуда велели.
– Бестолковые все какие! – якобы размягчённо сказала Хелен. – Всем говори, что нужно сделать... Я тебя будить пришла, – и спросила вскользь, но зорко наблюдая за его реакциями, – Что тебе снилось?
– Не помню,
– Романов спустил большие ступни на пол. – Страшное. Ты.

К восьми утра Скиннер восседал на своём посту. Его бы воля, он и не уходил бы отсюда – что отвлечёт лучше поглощённости работой? Капитан доругивался в коридоре с Хелен, разозлившейся на слишком ласковое, как ей показалось, замечание, сделанное им Адели. Адель Фумаки, изысканная, как орхидея, изящная, как статуэтка чёрного дерева, гибкая и грациозная, как пантера, по общему мнению мужской части команды считалась самой красивой из женщин-техников.
Рэй хмыкнул. Пресмешная штука – только Романов начинал интересоваться какой–либо особой женского пола, стоило ему просто внимательно взглянуть на неё, и то чаще всего по делу, Кент принималась сходить с ума, рвать и метать. О, тяжко Сане приходится, терпеливцу! Следить за этим крайне забавно. Такое понятие, как служебная дисциплина, меркло в радуге многообразных человеческих отношений. Правда, временами штурману начинало казаться – Хелен слишком акцентирует свою ревнивость, словно отыгрывает выбранное амплуа. Но ведь в конечном итоге всё сводилось к сладостному обоюдному примирению, так что очередная, почти семейная, ссора этой пары никого из экипажа уже не задевала. Не поднимая глаз от клавиатуры Мунина, Скиннер хмыкнул ещё раз.
– Колдуешь? – спросил его материализовавшийся к началу вахты Скригестад.
– Мало-мало камлаем, однако, – рассеянно откликнулся Рэй.
– Скажи мне, – садясь на своё место, начал Олаф, но, знать, вопрос был не особенно важным, потому что его вдруг повело в сторону, – кудесник, любимец богов…
Штурман чуть не упал. Ну, Викинг дал!
– Предлагаю узаконить это обращение! – воскликнул Скиннер.
– Нравится? – довольный Олаф заулыбался.
– Да. Только знаешь, – Рэй опять уткнулся взглядом в приборную доску, – древние греки говорили, что любимцы богов умирают молодыми…
Сиявший до этого Скригестад насупился: такое развитие темы его не устраивало.
Отдуваясь, в Рубку ввалился капитан, хмуро шлёпнулся в кресло и обвёл остальных вахтенных тяжёлым, но втайне опасливым взглядом – не смеётся ли кто над тем, что какая-то рыжая стервоза вертит им, командиром и первым пилотом космокрейсера, как ей вздумается? Но соратники сделали морды утюгами – никто не пожелал нарваться на незаслуженный отлуп. Викинг угрюм – мрачнее скалы в норвежском фиорде. Егор Жабрев – тоже весьма молчалив, изрёк один раз вчера свой коронный афоризм, и заткнулся. Сидит тихонько за пультом и молчит, как рыба. Только Скиннер как-то уж больно каверзно поблёскивает тёмными глазами.
– Чего? – рявкнул Романов, надеясь сорвать на нём злость.
– Ничего, – хладнокровно ответил штурман, – Доброе утро, господин капитан третьего ранга.
– Доброе утро, –
ещё сердито буркнул командир.
«Держись, Саня, скоро ты будешь отомщён!» – со сладким предвкушением подумал Рэй, но, разумеется, ничего не сказал. Свой телепорт, заблаговременно настроенный на связь с оранжереей, со звуком, поставленным на минимум, он, затаённо улыбаясь, выложил на пульт, чтоб был под рукой. По вчерашнему уговору в то же время Уэсли проделывал те же операции в своей каюте.

Темноволосая нагая девушка осторожно, стараясь не потревожить спящего рядом парня, вылезла из постели. Потянула на себя лёгкую простынку. Прижав её к груди, крадучись, на цыпочках прошла в отчасти позолоченную ванную. Какое-то время оттуда слышались плеск и тихое напевание.
Разбуженный этими милыми звуками Вителли через ресницы наблюдал, как, натягивая одежду, Лора оглядывала апартаменты корабельного Казановы. Они того стоили.
– Красиво, правда? – донеслось с кровати.
– Очень, – закалывая курчавые волосы, отозвалась девушка, – Так необычно!
Каюта второго пилота ошарашивала самое закалённое воображение сумасшедшим буйством красок. Вителли раскрасил её так, что нормальный человек в ней мог просидеть, не сходя с ума, не дольше получаса. Зайдя в неё, всякий начинал думать, что очутился на борту сбрендившего батискафа. Представить более попугайский интерьер едва ли возможно. Ещё бы! Ведь он был отчаянно-весёлым и неожиданным, как сам жизнелюб Вителли.
Экран Роберто можно было принять за стену океанариума. Как правило, на световой панели каждый изображал дом – вполне естественный самообман. Море было домом Роберто, так же как в его окне причудливые кораллы, разросшиеся у дна, похожие то на лосиные рога, то на низенькие красные деревья без листьев, были домом для маленьких рыбок, которые плавали там, окрашенные пёстро, как весенние бабочки. Сверху сквозь прозрачную воду сочился солнечный свет. Где-то там, над океаном, должно быть, горел жаркий день. Чем глубже вода, тем гуще становилась аквамариновая голубизна.
Детство Роберто Вителли, солнечное, как знойный полдень, и прохладно-игривое, как морская волна, промелькнуло на искусственном намывном острове Ахуаку в южной части Тихого океана. Туда из Италии, вскоре после рождения первенца, переехали его родители. Поэтому маленький Робертино научился плавать раньше, чем ходить. Днём он выныривал только чтобы дома быстренько проглотить завтрак, обед и ужин, да нахватать в школе пару-тройку отличных отметок… или учительских замечаний – смотря по настроению.
Но были, были дни, когда этот на редкость проказливый и непоседливый дельфинёнок и близко не подходил к берегу, и дело вовсе не в разбуянившихся штормах. То, что он не резвился в воде, могло объясняться только двумя причинами: либо он запоем читал, либо с горящими глазами и раскрытым ртом слушал рассказы матери – известнейшей исследовательницы Дальнего Космоса Дианы Вителли, вернувшейся из очередного разведывательного полёта. Какими увлекательными были повествования самой прекрасной и самой отважной из Диан!
Сколько новых задумок умел высекать из них волшебными искрами отец Роберто, конструктор с мировым именем Джанкарло Вителли! Хотя у него и собственных девать было некуда. Достаточно сказать, что идея личного телепорта ограниченного радиуса действия, без которого уже никто не представлял нормального существования, осенила его после того, как он узнал от жены о способе спасения от хищников жулла – потешной такой скотинки с планеты Воредонт. Опытный экземпляр, привезённый Дианой домой из этого медвежьего угла Вселенной, расположенного черт-те где, целый год служил Роберто незаменимым средством добираться до школы. Нужно было только сунуть его в карман и шлёпнуть в нужный момент по мохнатой башкуле, да не забывать подкладывать под школьное крыльцо спелые бананы, до коих белый, похожий на колобка, зверёк был большим охотником. Жулл испуганно хрюкал и переносил мальчика на место вкусной кормёжки.
Но это при условии, что перед тем не случалось славной потасовки между Роберто и его младшим братом Ромео, который наивно полагал, будто тоже имеет право на материнский подарок. Пока младшие Вителли, деловито пыхтя, мутузили друг друга, перетрусивший живой телепорт вылезал из кармана и с верещанием сматывался к бананам один, а надувшиеся братья топали на уроки на своих двоих…
Одевшись, Лора Каччари, вообще-то, надеялась уйти незамеченной, но куда там! Из-за открытой ею двери вдруг ударил такой визг, какого жуллы не издали бы, даже собравшись всей популяцией. Всполошённый Вителли ракетой вылетел из постели. Прыгая в одной штанине, на ходу напяливая вторую, он выскочил из каюты в коридор, и проскакав каминную, остановился напротив оранжереи.

На скамейке под центральным деревом стояла Хелен и по-прежнему визжала, временами переходя на ультразвук. Корабельной сирене нечего было соревноваться с докторшей децибелами. Включись ревун сейчас – показалось бы, что он сломался и воет вполсилы.
Причина поорать у Кент была. Она, позавтракав, после бранной утренней разминки спокойно устроилась на своей любимой древесной ветви, и тайком от всех читала книгу, которая накануне вызвала столько восторгов в среде корабельных книголюбов, когда часика примерно через три перед ней вдруг промелькнуло что-то.
Хелен подняла глаза, отшатнулась, чуть не брякнувшись с дерева, и громко взвизгнула – перед её носом, выпуская из себя нить, суча лапками, спускался ей на грудь паучище размером с суповую тарелку. Девушка инстинктивно отмахнулась, отметая от себя огромное насекомое. Паук выпустил струю жидкого шёлка, мгновенно застывающего на воздухе, и камнем пошел вниз. Едва его ноги коснулись земли, началась репетиция конца света в локальном раю оранжереи. Из-за каждого куста, из-под каждого листа полезли пауки. Не было ни клочка травы, где бы они не перебирали лапками и жвалами, где бы не отсвечивали их многочисленные, мелкозернистые, чёрные глаза: всю площадь оранжерейной лужайки, кажется, оккупировали пауки – большие, покрытые жёсткими волосками.
Штурман не стал заезжать в зимний сад, а благоразумно остановился поодаль, в раздвинутых во всю ширь воротах. Подбежавший Уэсли встал вплотную к спинке коляски Рэя, положил товарищу ладони на плечи и предостерегающе сжал пальцы. Наклонился, будто бы спрашивая, что случилось, и шепнул Скиннеру на ухо:
– Тихо! Только не смейся. Расколешься – мы с тобой оба не жильцы!
– Угу!
– на большее штурмана не хватило.
Он чувствовал, что ежели произнесёт хоть полслова, свалится прямо на травку в припадке необоримого хохота. Наверно, в отношении себя Джонни того же опасался, потому что голос его прозвучал задавленно, когда он сказал:
– Сделай рыло, как было. А то под арестом насидимся.
Честное слово, Рэй потом неделю гордился достижением следующей минуты – он сумел всё-таки не расхохотаться. Не выпустить щекочущий изнутри смех показалось не в пример труднее, чем не закричать от боли ночью. Лишь эта мысль о предстоящей ночи, да засунутый в рот кулак позволили за¬толкать смеховую истерику обратно в глотку. Интересно, о чём подумал Джонни, если вид у него сделался эдакий, словно он только что вернулся с погребения всех своих двоюродных бабушек скопом?..
На физиономиях забубённой парочки застыла неподдельная вселенская скорбь и столь же неподдельное беспокойство. Шагах в пяти от них беззаботно ржал второй пилот, всё так же не совсем одетый. Вителли порог оранжереи переступать не собирался. Сам он пауков… хм-м… ну, в общем, не испытывал он к ним приливов страстной любви.
Второе отделение парада-алле началось с того, что паучишки кончились – то есть они все повылазили на свет божий и занялись манёврами: окружали скамейку, где стояла Кент. А из тех же зарослей, только что выпустивших полчища членистоногих, поползли более высокоорганизованные животные – ибо подошла очередь пресмыкающихся.
Змей, соблазнивший Еву, завязался бы геркулесовым узлом и удавился от зависти, узревши подобное нашествие своих последышей в райские кущи. Особенно пугающие в своей нарядности коралловые аспиды, будто составленные из красно-черно-белых колечек; чёрные, полутораметровые, упитанные кобры; извилистые эфы… Это был не клубок, а поток, лава змей внушительных размеров. Перевиваясь попарно, давя соседей, как во время змеиных свадеб весной, сотня, не меньше, чешуйчатых тварей стремились к той же цели – современной Еве в саду Эдема. И как будто совсем не для того, чтобы угощать её яблочками.
Дальше началось само выездное выступление безумного цирка. Кто видел, как вся паучья братия, разом положив передние лапки друг другу на плечи, остальными шестью выделывает всевозможные коленца вокруг скамейки, на которой, тряся ладошками, визжала Кент? Кто до того видел сиртаки в исполнении семи десятков мохнатых птицеедов, крупных тарантулов и бразильских куриных пауков, без разбора принадлежности к виду вставших в хоровод? Кто видел румбу королевских кобр и коралловых аспидов в окружении эф, которые предпочли твист? Шоу неповторимое – прежде всего в том смысле, что нашлось бы очень мало любителей, желающих его повторения.
Будто крупнокалиберные зелёные пули, проносились около головы Хелен голографические колибри. Когда докторша на секунду замолкла – вдохнуть воздуха для дальнейшего визга, появилась возможность услышать, что, перелетающие в панике голографические же попугаи орут, как оглашенные. Божьи пташки, мелкие и покрупнее, никак не давали заподозрить себя в нереальности. Они голосили так, словно змеи и пауки уже залезли во все их не свитые гнёзда и сожрали все не снесённые яйца вкупе с не выведенными птенцами.
Однако всё равно Хелен вопила громче. Скиннер смотрел на неё со всем вниманием, возможным в такой суматохе, да ещё с такого расстояния, и вдруг подумал, что Кент давно переборола первый страх. Рэй был уверен – теперь докторша кричит и машет руками не потому, что взаправду испугана, а чтобы столпившиеся перед оранжереей мужчины думали, будто она, слабая женщина, вне себя от ужаса.
Современный Адам в образе капитана Романова действовал инициативнее и решительнее, чем всеобщий праотец, слепленный из глины – по крайней мере одна, сильная, половина человеческого рода хоть чему-то научилась после изгнания из рая. Саня бросился к ближайшему от прозрачных дверей дереву гинкго, (эх, напрасно под таким медитировал Будда, мечтая о всеобщей любви!), отломал большую ветку и подбежав, ткнул ею в самую гущу змей. Ветка погрузилась в пресмыкающихся, прошла сквозь них без всякого сопротивления – лишь края каждого листа на ней засветились голубым ободком, а сами листья и прутья запутались в густой траве газона.
– Голограмма! – выдохнул Александр, и для верности сунул уже толстым концом ветви с расщепом в раздутый капюшон ближайшей очковой змеи. С тем же эффектом – ни ветке, ни змее ничего не сделалось.
Ботинки Романова также не вредили изображению пауков и змей, когда он шёл прямо по ним к лавочке. Хелен озадаченно оборвала визг. Но попугаи и колибри ещё верещали. Капитан подошёл вплотную к девушке, обнял её за талию и легко сняв со скамьи, поставил в траву, где… более никаких ползучих страшилищ было не видать.
– Не бойся, Хелен, это всего лишь голограмма. Ну-ну, всё, успокойся, – он обнял Кент, якобы обессиленно льнувшую рыжей головкой к его мужественной груди, и, оглянувшись, сказал кучке зрителей, – Кто будет смеяться, сейчас башку отверну. Собственной рукой за ухо возьму и отверну, – предупреждение показалось ему недостаточным, и он грозно доолнил. – Узнаю, кто это сделал – по хохотальникам надаю. Ну, чего столпились? Разойтись! Всем вольно, я сказал!
Змей, соблазнивший Еву, если он не до конца удавился, остался бы доволен несколько модифицированным сценарием, в котором яблоко не фигурировало, но главное – присутствовала закономерная концовка – капитан, обняв вздрагивающую и всхлипывающую девушку, увёл её к себе в каюту, дыбы утешать долго и нежно.
У них за спинами Джонни, опускаясь прямо на газон, подмигнул Рэю. Тот показал большой палец. Загадочную переглядку заметил Роберто:
– Постойте… не говорите мне, что это ваша работа!..
– Только разболтай! –
пригрозил Джонни, но, резонно считая, что всё хорошо сделанное должно иметь авторство, признался, наконец разражаясь хохотом, – Идея скиннеровская… А техническое исполнение – моих рук дело.
– Надо же, какой получился эффект при минимальном вмешательстве в виртуальную экосистему…
– отсмеявшись, подивился его сообщник.
– Да, эмоционально зарядились! – довольно потёр руки усевшийся на лавочку итальянец.
– Кстати, я не понимаю, чего вы все при виде восьминогих так трясётесь, медики? – спросил его Скиннер, – Что страшного в пауках?
– Способ охоты и способность к передвижению во всех направлениях пробуждают в некоторых атавистические страхи,
– предположил Вителли, – Наверное, это объясняет постоянно присутствующий в образе паука мотив хитрости, которая нередко сочетается с жадностью и жестокостью.
– Сиу верят, что паук Сусистинако нарисовал в нижнем мире крест, –
задумчиво сказал вдруг Уэсли, – И таким образом определил четыре основные стороны света.
– Да примеров-то множество – от детской сказки про муху-цокотуху до пантеистических поверий летеолийских лкеитмов, изображавших бога «Зао-Душегуба» в виде антропоморфного паука. Кто не понимает,
– пояснил Роберто, выходя ненадолго из сладостного транса цитирования, – Лкеитмы – это…
– Таких тут нет, –
перебил Рэй.
– Ты ж не понимаешь? – вылупил нахальные глаза Вителли.
– Я понимаю, – промурлыкал штурман. – Теитупе Карренгаппуха мне пересказывать не стоит.
Робертино с видом давно практикующего психиатра пощёлкал пальцами перед его лицом, и восхитился:
– О, Скиннер! У нас прогрессирующий регресс!.. Я знаю, почему ты пауков не боишься, – сказал вдруг Роберто.
Рэй посмотрел вопросительно.
– Своих чувствуешь, – изрёк второй пилот, – В тебе же есть один паук, ну, или что-то вроде. У вас симбиоз.
– Сволочь ты редкая, дотторе, –
сказал Скиннер ласково, без малейшей обиды, и еле заметно покачал головой, отвечая на яростно вспыхнувший взгляд Джонни, который уже приподнялся, чтоб засветить Вителли промеж наглых глаз. Глаза самого штурмана притянула глубокая тень под кустами…

…В ночной тьме за окнами Маададской космобазы на континентальные равнины Ныхю словно ложится звёздная россыпь – расположенный в нескольких километрах столичный Принус сияет мириадами огней. Свои прожорливые двери распахивают сейчас клубы, дискотеки, рестораны. Миллионы людей развлекаются и веселятся, как днём, толпа шумит, толкается, дышит в затылок. А над всей этим бедламом между сияющими башнями небоскрёбов висит полный Рилл, торжественный, будто серебряный гонг.
Но сидящие за угловым столиком двое совершенно не жалеют, что громадный город, где нет времени думать, анализировать, созерцать, колготится этим вечером без них. Столовая космобазы уже опустела, лишь роботы-уборщики раскатывают туда-сюда. В нагрудном кармашке Жанны пиликает таймер телепорта – Вальге требует являться на место службы за полчаса до начала смены. Немецкая пунктуальность – единственное его качество, которое порой раздражает. Он совсем не тиран, в приватном общении приятен, а то, что Вальтер бывает чересчур строг – это вещь понятная, стружку с подчинённых он снимает по старому правилу: «Любовь к Космосу достигается невыносимыми условиями службы на планетах».
– Не высыпаюсь совсем, – жалуется мадемуазель Дюран. – Вчера вернулась со смены, присела на секунду и заснула прямо за столом, представляешь?
– Бедная ты моя! –
обнимает её пересевший поближе Скиннер. – Я еле дождался тебя сегодня.
– Опять, опять, несмотря на все клятвенные заверения, я задержалась! Я и сама знаю, что это просто свинство с моей стороны, но что делать?
– сетует Жанна, – Даже если столовая пуста и телепорт работает нормально, то всё равно кто-нибудь или что-нибудь обязательно помешают нам поговорить. Или я понадоблюсь кому-нибудь из ребят, или кому-то из начальства срочно потребуется второй пилот. Я всегда уступаю: они ведь зовут по делу. И вообще, я всегда испытываю лёгкое чувство вины за то, что в разгар рабочего дня занимаюсь праздной болтовнёй, – Рэй обнимает её покрепче, получая в ответ улыбку, сперва виноватую, а потом – шаловливую. – Вальге придирается ко мне. Про себя я сказала о нём немало нелестных слов. Ему, наверное, икается. И сильно. Что делать, если задолбал совсем…
– Да, – говорит Рэй, – В твоих устах настоящей леди ругань звучит экстремально. Непередаваемые ощущения! Можешь повторить для меня?
– Нет,
– Жанна розовеет, – Лучше не надо.
– Не будем разрушать твой светлый образ?
– Я к нему почти привыкла,
– девушка улыбается с милой иронией, – У меня уже спина чешется. Догадываешься, почему?
– Само собой. Крылышки прорезаются. А нимб не жмёт?
– Нет, знаешь ли, не жмёт. Кажется, я начинаю и к нему привыкать. Даже более того, я начинаю думать, что он мне очень идёт. Ну вот,
– скашивая на штурмана зеленоватые глаза, Жанна улыбается и поправляет причёску, – Первый шаг по исправлению моей самооценки сделан благодаря тебе! Так что пусть будет нимб. Я не против, даже рада. «Ах, какое блаженство – знать, что ты совершенство!» – напевает она строчку из старинной детской песенки, и вздыхает, – Я о другом беспокоюсь: не будет ли ангелоподобная особа наводить тоску на тебя?
Штурман собирается ответить поцелуем, но снова тренькает телепорт. Приборчик уже замаялся делать этим двоим последние китайские предупреждения. Девушка берёт правую руку Рэя с часами и взглядывает на положение стрелок:
– Ну всё, пора бежать, иначе меня предадут анафеме и уволят с работы. Не хотелось бы, чтобы мне снова сделали замечfние. Вальтер уже попытался.
– Во немчура. Ух, мы его!
– Скорее – он нас,
– трезво замечает Жанна. – Пойду, застрелюсь. Он грозится месяца на три заслать нас всех на Чикорри.
– Горя-то! Не самый плохой из миров.
– Да, но кто в нём живёт? Коофооры – паукообразные. А у меня арахнофобия, ты забыл? Пауков боюсь просто ужасно. Так что отправить меня на планету, населёнными такими тварями – это худшее наказание.
– Не надо бояться, моя хорошая! Главное – ничего не бойся, очень тебя прошу! Я же буду с тобой, а я ни коофооров, ни пауков не боюсь,
– штурман улыбается немного насмешливо, – Я их даже люблю.
– Я их тоже люблю,
– уныло говорит Жанна, вновь прижимаясь к нему, – Тяжёлой любовью. «Любите врагов ваших».
Не понимающий такого страха Рэй снова улыбается, теперь – жалостливо, на что девушка, чуть сердясь, спрашивает:
– Почему ты смеёшься? Это же такая древняя… пещерная фобия. Самая распространённая. Вот что бывает, когда ты видишь крупного паука?
– Я думаю о том, какое большое письмо я скоро получу.
– А я начинаю визжать. Могу даже заплакать
, – говорит Жанна серьёзно, – И потом я долго вздрагиваю, потому что мне кажется, будто он ползёт по мне. Они мне даже снятся – пауки. Большие и страшные. Как угроза… которую нельзя предотвратить…

– …Скиннер… – медик III категории опять щёлкал пальцами справа-слева, – Скиннер, мы здесь!.. Давай, возвращайся на этот свет!..
Досадливо посмеиваясь, Рэй оттолкнул руку Робертино. Вителли прав, обращаясь с ним, как с ненормальным. Опять его повело не в ту степь. Не в те джунгли. Незабываемая картина змеиного нашествия ассоциативно встала перед глазами не только у штурмана:
– Змейки-то как хорошо пошли! А капитана благородна-а-ая! – тоном слабоумного чукотского мальчика напевно восхитился он.
Астроинженер, хохоча, повалился на травку.
– Нет, но как она орала! – вспомнил теперь итальянец, и озабоченно посмотрел на соседа слева, – Это не для слабых нервов Скиннера, и так уже расшатанных.
– Редкая, редкая сволочь долетит до середины Днепра, –
снова пропел Рэй, и теперь Роберто покатился со смеху, молотя ладонью по земле, когда штурман поправился, – До середины «Орла».
– Пролетела стая птиц, и закапало с ресниц, –
еле выдавил второй пилот, вытирая слёзы хохота. – Тупо, да? Нормальной птице на середине Днепра делать нечего.
– На середине «Орла» редкой сволочи тоже делать нечего, –
заметил Джонни.
– Там медотсек, – возразил Рэй. – В медотсеке рыжая девица. А коса у неё на улице. В коридор выставлена. Острая, как бритва. Вителли, ты уж там поаккуратнее с нашей морковкой – обрежет ещё то, что посчитает лишним...

Отредактировано Рэймонд Скиннер (24-11-2011 18:01:58)

+1


Вы здесь » Приют странника » Стихи и проза » БЕЗДНЫ И ЗЕРКАЛА