Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Стихи и проза » БЕЗДНЫ И ЗЕРКАЛА


БЕЗДНЫ И ЗЕРКАЛА

Сообщений 31 страница 35 из 35

31

В девятом часу вечера Скиннер возвращался с центрального поста, размышляя, где бы найти врага, чтоб отдать ему ужин. Въехав в кают-компанию, старший штурман тут же понял: попал. В дискуссионный клуб. Ничего нового – астроинженер и расправившийся с ухой младший штурман вновь демонстрировали конфликт поколений.
– Думаешь, хрангийцы все из себя боговдохновенные да бескорыстные? – наседал на Уэсли Джейкоб, – Дудки!
– Побойся бога, Джейк! –
Рэй, подъезжая к обеденному столу, попытался отвлечь коллегу от нападок на Джонни. – Чем тебе гуарри-то не угодили? Ведь это единственная раса, которая сразу проблемы землян как свои собственные приняла и старалась максимально разрешить.
– Да этим жабам тоже нужны только наши природные и людские ресурсы!
– вошёл в раж Джейк, сверкая синими глазами, – Вот они нас и разваливают!
– Чем же? –
холодно спросил Скиннер VIII, – Уж не тем ли, что в Конфедерации не осталось захудалой сельской амбулатории, где не было бы целителя-хрангийца? Многие гуарри жизнь положили на исцеление болезных человеков…
– Они наших раненых выхаживают!
– разгорячился Джонатан, – Да я сам, когда заболеваю…
– Ты ничего не понимаешь в политике, –
безапелляционно перебил Мэтьюз, – Ты выпал из обой-мы общества.
– И слава Богу,
– не расстроился Уэсли. – Не спросили меня, хочу ли я жить в таком обществе. Я выполняю свой долг перед ним – служу. Оно платит деньги. Этим наши отношения исчерпаны.
– Вот, вот они, плоды либерализма! У таких, как ты, нет ничего святого! –
крикнул Мэтьюз, – Деньги платят – и ладно! А Родина пусть пропадает. Она уже пропадает, вы что, не видите, не понимаете?! Ни одной расе нельзя доверять! Все они одним миром мазаны. А наши власти с ними заигрывают. Думаете, эти чужие хотят, чтобы Конфедерация процветала? Чтобы в ней порядок был? Нет!! Вот и подпевают нашим либералам-капитулянтам: «Законность… нарушение прав…». Твёрдая рука нам нужна.
– Неужели опыт прошлого ничему не учит? –
тихо спросил Скиннер. – «Твёрдая рука» может и своих передушить.
– А кое-кого и надо бы! –
Джейкоб неприязненно повёл глазами на приятелей, – Ваше поколение совсем разболталось, сплошь рохли да эгоисты.
– Почему эгоисты?
– опять не выдержал Уэсли.
– Ты ведь ни в чём себе не отказываешь… – едко начал Мэтьюз.
– Да, я каждый день летаю обедать в Париж, купил себе парочку планет… – в любимом образе скучающего набоба подтвердил Джонни, – Зачем отказывать себе в таких мелочах? Я беру от жизни всё, что она мне даёт.
– Чего от вас ждать!
– завопил младший штурман. – От таких сопливых нигилистов!
– Это кажется мне глупым.
– Рэй пытался говорить спокойно. – В чём смысл спора? Объясни мне так, чтоб я понял.
– Вот видишь! –
Мэтьюз рассержено махнул рукой, – Ты и не хочешь понимать.
– Да, очевидную глупость я понимать не намерен.
– С тобой трудно разговаривать.
– На эту тему – да.
– Да и на любую другую! –
заявил Джейк, раздражённо отворачиваясь и вставая.
Порой Скиннеру думалось, что полуседой ежик на голове Джейка стоит дыбом по причине вечной сердитости. Сдерживаясь, Рэй изучающе посмотрел на Мэтьюза, думая, сколько человек сегодня успело пожелать ему: «Чтоб ты пропал, чёрт старый!». Джонни сдерживаться не посчитал необходимым.
– Шизанутый старичок, – откомментировал он вслед младшему штурману безо всякого почтения.
– Я тоже так думал, – сознался Скиннер, – Но сказать не решился.
– Странный он. Ты про него что-нибудь знаешь?
– Ничего, кроме написанного в учётном листе.
– Вот то-то и оно. Личность его покрыта мраком, пылью и… чем там ещё?
– наливая чаю, Джонни поискал слово.
– Паутиной, – пришёл на выручку второй любитель изящной словесности, – Приятно слышать исчерпывающую оценку.
– Рад, что с моих уст слетело что-то приятное.
– А обычно что слетает?
– Пузыри возмущения.

Скиннер хрюкнул, и, доставая блокнот, разразился хохотом и тирадой:
– Изъясняйся, ретивый мой красавчик! Умоляю!! Люблю твою манеру речи!!! Обожаю тебя! Ставлю в пример твою пунктуальность!! У-тю-тю!!! – опаздывающий на смену Джонатан погрозил Рэю кулаком.

Название фильма само напылилось струёй краски из баллончика на прямоугольном фрагменте побелённого забора, который украшался в основном содержательными, но неприличными надписями и изображениями. Именно таким был экран голокомбайна в офицерской кают-компании, пока капитан лично выбирал развлечения на вечер, отдавая дань приступу любви к родине. Штурман возражать не стал, его родовые корни тоже переплетались с историей великой державы на севере Земли. Второй пилот не упустил случая удовлетворить свою любознательность. А юным – связисту и планетологине – вообще всё было интересно.
В кают-компании проявлялся день далёкого прошлого. На фоне отсвечивающих зловещим свинцом снеговых туч впереди виднеется зубчатая кромка по-зимнему чёрного леса. По снежной целине с востока быстро приближаются фигурки всадников на косматых приземистых лошадях. Через считанные секунды с гиканьем и визгом передовой отряд небольшой орды врывается на единственную улицу бедного русского сельца раннего средневековья – бревенчатые курные избёнки, деревянная церковка с посеревшей луковкой купола, крытого осиновым зубчатым лемехом.
Звон набатного колокола, крики мужиков с дрекольём, детский плач, бабий вой. Свинцовый занавес туч неровно мерцает багровым заревом. Предвещающий горе запах дыма – восточная окраина селения уже полыхает. Храп коня, глухой топот копыт, гортанный выкрик, короткий свист кривой сабли – и у ближнего прясла на свеженаметённый сугроб длинно брызжет густо-красная горячая струя, сразу протапливающая собой снег. Безголовое тело в бараньем тулупе оседает на¬земь.
– Ой, – вскрикнула Виктория, прижав ладошки к губам, – Это же воины Чингачгука!
Гул пожара и крики истребляемых жителей нарастают. Монголы в косматых малахаях, скалясь, привстают в сёдлах, чтобы подпалить подхваченными неподалёку головнями низкие соломенные кровли изб на ещё не охваченном огнём конце села, но далёкие и совсем не равнодушные потомки в кают-компании всё-таки не могут уже сосредоточиться на созерцании и переживании давней беды. Первым на новое прочтение исторических событий мисс Мяккиннен среагировал второй пилот. Следом за ним штурман задушенно хрюкнул, и начал тихо сползать с кресла. Озабоченный командир, только увидев его реакцию, понял, чего сморозила Викки, и присоединился к задыхающемуся от смеха Скиннеру.
– Чин… что?.. Чин… кого?.. О, Викки!.. Ну ты прям пуля! – даже как-то уважительно выкашлял сквозь хохот Роберто и пояснил, – Не потому что быстрая, а потому что дура! Воины Чингачгука!.. – в новом приступе хохота Вителли покатился по дивану, – Они туда через Берингов пролив приска¬кали!.. На мустангах!.. С томагавками!..
– Чего это вы?..
– обиделась девушка, захлопав глазами на смеющегося украдкой предателя-Сантьяго, – Чего вы, а? Я, что, сказала… ой, Чин… гисхана же воины!.. Ну ошиблась я немножко, зачем смеяться-то!
– Чудо-чадо ты, Викки! –
от души сказал Рэй. – Скисли бы мы без тебя!
Вечер, обещавший только скуку, безусловно, украсило замечание Мяккиннен из цикла «Говорят дети». Смотреть после него что-либо кроме комедии, было совершенно бессмысленно.

Корианский городок в окне Рэя мирно спал. К двум часам ночи Фавн, почти достигший полноты, забрался на небосводе в самый зенит, его не было видно в окно – только свет большей луны заливал сад, а убывающая Менада застенчиво, как целомудренная невеста из-под свадебной фаты, выглядывала из-за тончайшего, голубовато-серебристого тюля облака.
День, несомненно, удался. Но смехи для штурмана давно кончились, начались слёзы – он сильно надеялся, что невидимые миру. Позвоночник словно обмотали тонкой проволокой, и теперь тянули концы стальной струны в разные стороны. Тугие витки врезались в нежную сероватую мякоть спинного мозга – Рэй, отчаявшись избавиться от этого навязчиво чёткого зрительного образа, чтобы не застонать, закрыл рот рукой и почти до крови закусил пальцы. Он не закричит! Ни за что не закричит…

Пятница, 15 августа 2649 г.

…Лоб, щеки, пересохшие губы ласково обтирают прохладным и влажным. Он с трудом сглатывает. Веки невозможно разлепить, кажется, их залили свинцом. Тело словно проворачивают в крупную мясорубку – нет ни одного места, которое бы не болело. Он не контролирует себя больше – мýка вырывается наружу короткими хриплыми стонами.
– Потерпи, Рэй, потерпи, – уговаривает знакомый нежный голос горячим шёпотом.
В нём вспыхивает жгучая злоба – да как же такое можно терпеть?! Не меньше боли томит жажда, самая сильная в его жизни. Он неразборчиво бормочет: «Пить», вслепую ловя губами капли влаги с мокрой тряпки, скользящей по лицу, но та оказывается такой увертливой, а капли на распухшем языке такими скудными, что он плачет от обиды и бессилия.
– Сейчас, сейчас! – торопится голос, и через целую вечность, до краев переполненную болью, он чувствует, как губы смачивают обильнее, и в рот попадает несколько капель.
Это совсем не то – они только усиливают жажду, дразнят её. Он снова хрипит: «Пить!» и наконец у рта оказывается кромка посудины, затылок бережно приподнимает чья-то ладонь, он делает первый глоток, такой жадный и малень¬кий, и чашку убирают, говоря:
– Нельзя, Рэй, пока много нельзя.
Почему нельзя?!! Он инстинктивно тянется за водой, и то ли от этого слабого движения, то ли от отчаянной тоски, опять теряет сознание.
Потом его поят вдоволь. Становится почти хорошо, только… как холодно, Боже, до чего же холодно… Колючий озноб прокатывается от макушки до голеней, сдирая кожу, зубы стучат. Рэй ещё раз пробует открыть глаза, но сквозь слипшиеся ресницы всё видится смутным и расплывчатым – по¬лусвет, сидящая рядом женщина – кажется, это Жанна?.. Она укрывает его чем-то нестерпимо коротким, что никак не может прибавить желанного тепла, умерить сотрясающую его дрожь, и тревожно говорит находящимся в каморке:
– Ребята, давайте, у кого что есть, надо его согреть.
На него наваливают ворох снятой одежды, но это мало помогает – из-за большой кровопотери его по-прежнему неудержимо колотит. Тогда девушка ложится рядом с ним, пристроившись почти на ве-су. Тесно прижимается горячим телом, обняв его, и легонько поглаживает раненого, как малыша, покуда мрак заново не поглощает его, поспешно и ненасытно.
Три дня Рэй тонет в тёмном потоке беспамятства, жара и бессвязных видений, из которого боль вы¬талкивает его огненным поплавком лишь изредка и ненадолго…

0

32

Понедельник, 8 апреля 2652 г.

Тело вернувшегося с вахты штурмана устало, но мозг был слишком перевозбуждён, чтобы спать. Скиннер лёг и в сереньких предрассветных сумерках его дневник принял новую запись:
«Я очень уважаю Кент, но совершенно её не понимаю, Зато Романова понимаю хорошо. Он мне близок по типу, так сказать, душевной организации. Он, как ни строит из себя грубого вояку, не может быть сознательно жёстким, а это именно то, что прекрасно удаётся Кент. Она умеет настаивать, умеет отказывать, умеет резко отвечать обижающим. Чему мы, мягкотелые, всем сочувствующие, никогда не научимся. Этому нельзя научиться – это свойство характера. Для Сани Хелен сущая находка, идеальный вариант. Они две стороны одной медали. Они вместе для меня – единое целое. Они прекрасно дополняют друг друга, в одной есть то, чего нет в другом, и наоборот. Саня схватывает моментально, но – влетело и вылетело, плюс нежелание раздумывать – он хватает лишь то, что лежит свер-ху и не требует усилий. Хорошая его сторона – свобода в мыслях и представлениях, отличное чувство юмора. Таков наш командир. А Кент… Ей стоит только объяснить основы, а дальше она соображает сама – пусть помедленнее, но такие делает вы¬воды, что диву даёшься! Докапывается до самой сути. Не девица, а геологический бур. Очень глубокий и гибкий ум. Зато уж нрав – не приведи Господь!
Наблюдать за моими теперешними соратниками крайне занятно. Вителли – добрый и остроумный интеллектуал. Сердцеед ли он, каким его считают? Да нет же! Думаю, его просто захлёстывает любовь, он и дарит её направо и налево. У него лёгкий характер. Мне повезло с таким новым приятелем! Мы с ним неплохо спелись на почве любви к литературе, к самому процессу чтения, поскольку запойные читатели оба.
Мэтьюз, вот кто мне совершенно непонятен. Эдакая вещь в себе. Вроде взрывается и весь наружу, выкричал всё, что думает, но проанализируешь, на какую тему был скандал – а темы-то и нет, просто агрессия. Когда он смотрит на пилотов, на Джонни, особенно на Сантьяго, у него появляется странный взгляд… голодный. Это наводит на определённые размышления… но оставлю-ка я их при себе.
Саня – совершенно не балбес, каковым прикидывается, не грубая сила, которой не нужно ума. Кто бы что ни говорил. Немного не хватает ему, пожалуй, собранности, решительности. Зато Хелен имеет названные качества в избытке. Ей иногда недостаёт живости, полётности, что ли, вот этому-то я научить могу. Неужто, раз ей надо, из своих немаленьких крыльев я не надёргаю пёрышек? У Романова пока маловато желания, одержимости – того, чего с избытком накопилось у меня. Они ещё не требовались ему по-настоящему, как и Роберто. А Кент и есть Кент: сама трезвость и твёрдость. В сумме получилось идеальное соотношение страсти и силы – и нам именно поэтому всем вместе так неплохо. Младшие смотрят нам в рот, то и дело я слышу от них Санины, да и свои интонации, словечки. Я не вмешиваюсь в их взаимоотношения, я в стороне, я только отвечаю, когда спрашивают, и помогаю, когда просят. Я их амортизатор, моя задача – научить их использовать свою разность для достижения цели. Может быть, я успею…
Иногда я напоминаю себе кусок мяса, облепленный жирными пенейскими пиявками. Правда, наши корабельные пиявочки сосут не кровь, а знания и опыт, но зато до полного насыщения. Они выдаивают, выжимают меня досуха. Пусть, это сил у меня мало, а опыта сколько-то накопилось, разве мне жаль? Напротив, как приятно-то быть эдаким гуру! Половина моей семьи – педагоги, потому, видимо, я унаследовал потребность кого-нибудь наставлять. Порой и меня одолевает педагогический зуд».

До обеда пара медиков, отдыхающих от вахт в эту неделю, самозабвенно занимались боевыми искусствами. На сей раз шла обычная рукопашная, без затей. Спортивный зал оглашался кличами, подобающими во время тренировки. Скиннер раскрыл лежавший на коленях том. – Кажется, не больно-то я здесь нужен. Интересно, меня Кент, вообще, позвала зачем? В каком качестве? Дуэньи, чтоб Вителли соблюдал приличия? Или живого щита? Или представителя капитанских интересов?
Не важно. Сыграть можно все три роли. Сразу и по отдельности. Главное – есть возможность провести это время на людях. А то «Одинокие Думы О Вечном» набили порядочную оскомину. Всё лучше, одним глазом заглядывая в книжку, посматривать на тренировочный бой двух докторов, чем вы-лёживать положенные часы. Хотя, пожалуй, полезнее как раз последнее… Поясница давно налилась тяжёлой болью. Однако терпеть её здесь со смешками и приколами куда легче. – Рэй перевернул книжный лист. Боёвка шла, правду говоря, вяло. Вителли решил не надрываться, и только лениво отражал атаки Хелен. Тоже, к слову, не особенно искромётные. То ли рыжая выжидала, когда коллега потеряет бдительность, то ли сама не сильно рвалась к победе. В общем, скукота и зевание. Кент словно сняла с губ штурмана последнюю мысль:
– «Во время драки они медленно засыпали, и иногда даже тихо похрапывали, кормя друг друга ударами». Рэй, у меня раньше не было такой привычки, а теперь я тоже постоянно выражаюсь книжными фразами.
Скиннер одобрительно улыбнулся ей. А второй, отвлёкшийся, книголюб оказался немедленно сно-ва атакован хитрой девицей. Но не слишком успешно. И теперь легко подпрыгивающий на месте Вителли поддразнил партнёршу:
– Доктор, вы так предсказуемы!
– В чём?
– полюбопытствовал навигатор, вновь отрываясь от страницы.
– Во время спарринга она всё время норовит заехать в одно место. Чтоб у меня в будущем не появилось детишек.
Опять уткнувшись в книгу, Скиннер хмыкнул про себя, но не прочёл и двух строк, как тактика выматывания принесла Хелен первую удачу. Роберто опять звонко крикнул:
– Хелен, так не честно! Это снова в пах!
– Такое чувство, что у тебя всё тело – один сплошной пах!

Услышав замечание Хелен, Рэй хмыкнул уже вслух:
– А разве не так?
– Скиннер, катись отсюда! –
нежно попросил Вителли.
– Мы чужие на этом празднике жизни! – пожаловался штурман Квики, свернувшемуся клубочком на скамье.
Ища сочувствия, Скиннер хотел погладить флунского хомяка по пушистой шёрстке, но тут Квики встопорщил гривку, как крошка-лев, шмыгнул под лавку, и зашипел оттуда от следующего восклицания второго пилота. После очередного удара Кент Вителли уже не стоял. Он сидел на полу, ухватившись за правое колено, и шипел гораздо громче маленького животного. Оное-то по-итальянски ругаться не умело!
– Достала всё-таки. Я счастлива, – кротко сказала Хелен, – День прошёл не зря.
Она отряхнула ладошки, потом ступни, как брезгливая кошечка, прошла к зрительским трибунам у стены, и присела на место, нагретое хомяком. Выволокла Квики из-под скамейки, устроила у себя на коленях, и ласково улыбнулась штурману. Вителли, не вставая, сноровисто пополз к ним, по-паучьи – опираясь на ладони и пятки. С грехом пополам вскарабкался по стеночке в вертикальное положение в трёх шагах от занятой людьми и животными скамейки, прихрамывая, доковылял до неё и, усевшись, беззлобно сказал докторше:
– Зараза ты! И копыта у тебя пудовые, Железная Ду… ой, Дева!
Победа над сильным противником прибавляет уверенности в себе. А дурной пример, особенно капитанский, заразителен. Сегодня леди в выражениях не стеснялась:
– Я тебе ещё и в морду дам!
– Давай. Губами.

Бесстыжие глаза Роберто обезоружили даже рыжую. Она серебристо засмеялась, подхватила разнежившегося Квики под пузико и, покачивая бёдрами, пошла из зала, у самых дверей фривольно помахав пальчиками остающимся:
– Пока, мальчики!
Хорошо, что Хелен не увидела, какими взглядами «мальчики» её проводили! Самым громким шипением в исполнении Плюющейся Кобры спортзал не огласился, и бедняжка Рози уберегла рассудок.
Вителли сел поровнее, накрыл сложенными в опрокинутый ковшик ладонями, видимо, всё ещё беспокоившее колено, и шевельнул губами. Сидевший сбоку Скиннер посматривал на эту манипуляцию с удивлением:
– Что ты делаешь?
– Помогаю себе сам. Надо только представить, что тепло от руки переходит в больное место, там разливается и вытесняет всё плохое. Я всегда так делаю.

Просто визуализация, но объяснение показалось Рэю трогательно детским. Он даже отвернулся, чтоб ненароком не обидеть Роберто усмешкой. Впрочем, второй пилот всё равно не заметил бы её – он сидел, сосредоточенно зажмурившись. Мгновение спустя Роберто открыл глаза и несколько раз согнул и разогнул колено. Скиннер, как мог серьёзно, спросил:
– Помогло?
– А как же, –
ответил Вителли, – Ещё пару сеансов – и полный порядок.
Он встал и дошёл до выхода, совсем не хромая. Рэй взял с подставки мяч, взвесил его на ладони и отправил в баскетбольную корзину на стене. Оранжевый шар лёг на кольцо, низ сетки растянулся, выпуская мяч. Попал, – Скиннер улыбнулся, – Бросок, конечно, не трёхочковый, я сижу недалеко…

19 ч. 01 мин, четверг, 25 декабря, 2625 г.

…Недалеко от стены, где приходит в сознание старший навигатор «Даэрона», палуба обеденного зала «Нарлини» скользка от крови и вяло-зелёной маслянистой жидкости, заменяющей кровь увоякам. Какой же силы был взрыв, если пара киборгов не убереглась? Их покорёженные туши погребены под обломками. Кажется, ничего, кроме обломков разной величины и неподвижных, полуобгоревших человеческих тел здесь и не осталось… Или всё-таки осталось? Чьи-то голоса слышны же…
В живот лежащего в шаге Вейгуда вонзилась срезанная взрывом стальная заслонка камбузного преобразователя, развалившая связиста надвое. Поперёк груди Джейка лежит рука мёртвого Кримали. Тяжёлая, как рука голема. Осторожно Мэтьюз высвобождается из-под неё, приподнимается, спиной вперёд быстро ползёт к узкой щели между стеной и почти целым столом, поставленным огненным ураганом на попа. Джейк успевает вползти в щель и подобрать ноги за секунду до того, как бледноликий главарь смотрит в его сторону, говоря кому-то из пиратов:
– Самцов отводите налево.
– Чего возиться, грохнем их всех! –
перебивает пропитой голос стоящего позади увояка.
– Терпение, ребята, без развлечений вы не останетесь. Сейчас мы с ними немножко позабавимся. Конфедераты будут знать, как не платить то, что требует Великий Союз И. По воле Совета Властителей отошлём этим скупердяям славный гостинчик.
Мариса вскрикивает, вырываясь из лап дюжего киборга, грубо схватившего её за предплечье.
– Эй, с самками там поаккуратнее, без членовредительства! – прикрикивает вожак на своего рядового, – Продадим их на воспроизводство на Духхамит. Конечно, дадут за них мало, однако какой-никакой бакшиш.
Джейк пытается вскочить, но со всей силы трескается макушкой о стол, и снова оседает в полуприседе. В загудевшей пуще прежнего голове плывёт – и от удара, и от услышанного. Вот какая судьба ожидает их девушек. Нежную, будто лотос, Ден Ин Чао. Весёлую и живую Марису Вильяду. Тоненькую Нурзию Аль-Азнави и белоголовую Дению Лейзелл. Они проведут остаток жизни в километровых бараках на окраине одного из распростёртых по пустыне городов лкеитмов на Духхамите. Станут грудами бессмысленно мычащей, чавкающей, визжащей, безобразно раскормленной плоти. Псевдочеловеческими существами, после тотальной кастрации мозга осознающими себя не больше, чем тыквы на бахче. Женщинами, превращёнными в подобия пчелиных маток, пожизненно пригвождёнными к лежанкам весом собственных телес. Живыми инкубаторами, вынашивающими и ежемесячно, не приходя в сознание, рожающими рабов, пока не кончится запас яйцеклеток, отведённый природой… Это хуже смерти!..

Отбросив одеяло, Джейк выскочил на середину своей комнаты. Тьма полярной ночи, особенно густая перед завтрашним наступлением полярного дня, давила на грудь мягкими лапами и, зайдя сзади, лизала затылок языком из ледяного наждака. Желая рассеять заглоченный во сне давний кошмар, младший штурман распахнул дверь. Негромкий говор через коридор убеждал в присутствии других живых по соседству...

По соседству с оранжереей, в большой комнате с горящим камином всегда продолжался покойный вечер. Отблески огня играли на тяжёлых атласных драпировках. Торшеры сегодня не включали, и освещение в каминной получилось, как на картинах старых мастеров – золотистое, живое, с полумраком по углам. Обстановка не просто уютная, но, можно сказать, интимная. Паре медиков в этот вечер хорошо – речи всё непринужденнее, а обоюдные нежные взгляды восседающих на подушках всё дольше. Вовсе не так хорошо – сидящему напротив них штурману, однако каждое его деликатное «Ребята, я пойду?» и попытка покинуть помещение, дабы оставить вдвоём Вителли и Кент, заканчивалась чьим-нибудь непреклонным: «Нет, Рэй, посиди ещё!». Скиннер уж и злился слегка – эти двое его совсем не стесняются. Он им что, такая же неодушевлённая фигура, как статуи в нишах?..
– Прикол, – весело поведал Роберто, – Меня сегодня в Рубке кадрить пытались.
– Вот уж действительно, прикол! –
согласилась Хелен, привыкшая, что это занятие – даже не право, а просто-таки обязанность самого Вителли.
– Грубо так: стоит, моргает. Нет бы подойти, помочь – смотрит, смотрит…
– И ты не воспользовался моментом?
– Я был занят.

Уточнять, кто стоял и моргал, не было нужды, этот большой секрет для маленькой компании все знали – Криста Маар, техник из смены Вителли-Кент. Высокая дивчина, как колобушка крепко сбитая, круглолицая, щекастая. Голубые глаза, носик пуговкой, льняные волосы. И обморочная влюблённость в итальянского пилота-обаяшку.
Последний неотрывный взор медицинской парочки друг на друга превзошёл по накалу и длительности всяческие этикетные рамки. От хлопка двери вздрагивают все – в каминную вошла Виктория, позвала второго пилота, сидящего на подушках:
– Вителли, тебя там Лора ищет.
– Эх, Викки, что ты натворила… Тут такая загрузка шла!.. Девяносто девять процентов уже загрузилось, и вдруг – отмена,
– Роберто одним красивым, текучим движением поднялся с пола, – Эх, Вик-ки, Викки!..
Укоризненно покачивая головой, Вителли пошел к выходу. С порога он и Мякки тоже очаровательно улыбнулся. Штурман проследил, как в ответ на щёчках смущённой Виктории появляются милые ямочки, и сказал с насмешливой нежностью:
– За что я люблю Викки, так это за то, что она умная и всё понимает!
– Конечно, Викки…
– проворчала Хелен, – Всё при ней. Щёчки, губки, глазки…

Когда и Мяккиннен отправилась по делам, Скиннер VIII расслабился – сидеть тут, в каминной и стеречь нравственность изрядно надоело! Тем более, никто ему прав таких не давал, и вообще глупее занятия не найти… Кент вдруг негромко сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Порой Сашка меня бесит, просто бесит.
– Отлично понимаю твои чувства. Только учти, всё, что он при тебе говорит и делает – это проявление нежности. –
Хелен фыркнула недоверчиво, а Рэй повторил мягко, – Да-да. Пусть неумелое, а то и дурацкое, и тем не менее – проявление нежности. Саша нуждается в тебе. Боится потерять.
– Я предпочла бы более цивилизованные проявления нежности.
– Он ревнует.
– Думаешь, это плохо?

Скиннер, помедлив, ответил серьёзно:
– По-моему, ревность – чувство недостойное, неконструктивное. Оно не приносит ничего, кроме страданий. И тому, кто ревнует, и объекту ревности.
– Да, ревность деструктивна.

Обронив это, Хелен ещё поразмышляла, поглаживая хвост вытканного на ковре розового дракона у своего колена. Скиннер взвесил все «за» и «против», и, клятвенно обещая себе впредь не лезть в чужую личную жизнь, осторожно произнёс:
– Послушай, это не моё дело, но… Роберто – парень, который не может не нравиться, и ты сама всё решаешь… – Рэй смотрел в ковёр, а тут взглянул прямо на девушку, – Просто учти – ты для него трофей. Ровно до того момента, как он тебя покорит.
– Да-да, –
Хелен улыбалась задумчиво и тонко, – Такая уж у него натура… он хочет, чтоб я ходила за ним по пятам с таким лицом… – дурковатое выражение влюбленной Кристы Кент передала в точности.
– Полчасика походишь, потом надоест, – кивнул Скиннер.
– Мне надоест? – недопоняла доктор.
– Вителли. Знаешь, завоёванный кубок обычно оставляют пылиться на полке.
Хелен подложила под себя ещё одну ковровую подушку и нехотя признала:
– Ты разбираешься в людях.
– Я пытаюсь разобраться в вас. И в себе,
– поправил Рэй. – Сами лавры душеведа мне не нужны. Ты-то у нас для чего, психолог?
– Найдётся мне применение, –
посулила Хелен, – Вот, например, ещё одного типа ты упустил. Есть у нас некий… – она окинула его холодноватым взглядом, и докончила, не улыбнувшись, – некий Рэй Скиннер…
Штурман поёрзал в коляске, взглянув на неё без волнения:
– И кто, по-твоему, он?
– Умник.
– Это хорошо или плохо?

Хелен ответила не сразу. Подумала. Не скажешь ведь: ты, Рэй, живой пример того, что главный орган у мужчины – это всё-таки мозг… чего бы там ни изрекали иные космодесантники, слишком часто приземлявшиеся на голову. Хотя порой Скиннер порядком достаёт своей учёностью. На его фоне легко показаться дурой, а этого никто не любит. Но зато с ним всегда интересно…
– Если не перейдёт в занудство, хорошо.
– Перейдёт, я же штурман.

Рэй посмотрел выжидающе – что ещё? И Хелен внезапно сказала больше, чем собиралась:
– Ты спокойный, терпеливый…
– О, да! –
улыбка Рэя не была гордой, она получилась горькой, правду сказать, – Я капитана по четыре часа кряду терплю. Так что терпелив я беспредельно…
– Как удав терпеливый, –
подтвердила Хелен жестковато, заглянув снизу в его тёмные глаза. – Скорее удавишься, чем попросишь помощи.
Скиннер не стал спорить со столь объективной оценкой – да и развитие темы могло получиться слишком щекотливым. Потёр подбородок и сказал откровенно:
– У нас с тобой много общего. Упорство. Скрытность. Терпение. И стремление быть сильным, пожалуй.
Кент не ответила. Самодовольная улыбка позволила ей не показать, что этот умник почти дословно процитировал краткое резюме, данное ей при выпуске из спецшколы, и подобрался опасно близко к её тайнам. Она не уловила, немного растерявшись, как он чуть-чуть приоткрыл свою, говоря с теплотой:
– У тебя есть одно отличное свойство – ты умеешь собираться в трудный момент. Нам всем нужна твоя уверенность. Команде. Капитану. И мне.
Квики уже с полминуты орал у дверей дурным голосом. Рэй не выдержал:
– Выпусти его!
– Я давно в оперу не ходила.
– Сейчас лужа в углу будет. Вонючая получится опера. Ты позавчера пропустила общее собрание экипажа, а там кроме важных вопросов…
– Было немало провокационных высказываний по поводу «изъяснений» моего хомяка в коридоре?
– догадалась Хелен. – Он у меня просто ходячий метаболизм.
– Андроиды даже собирались организовать манифестацию протеста.
– Почему же не организовали?
– Их уговорили. –
Скиннер сдержанно улыбнулся, – Вителли нельзя отказать.
– Уговорили или почистили память?
– Воздействие было комбинированным. У Вителли со всеми ровные, доброжелательные отношения. Он человек удивительно неконфликтный. –
Скиннер VIII украдкой зевнул и спросил жалобно-прежалобно, – Ну теперь-то я пойду, доктор? Больше я не нужен тебе, чтобы выступать в роли ширмы?
– А я-то думаю, чего Вителли от меня шарахается?.. А это он от ширмы!..
– Кент нажимала кнопку телепорта.

В проходе жилого отсека Скиннера догнал торопившийся с вахты Джонни. Чёрт, их смены идут одна за другой, повидаться некогда. Но сейчас можно поздороваться и ответить на вопрос астроинженера «Как дела?»:
– Кошмар. Ни сна, ни отдыха измученной душе.
– Ты так весело это сказал. Мне бы твой оптимизм! –
позавидовал Уэсли.
– Бери половину, не жалко. Мне его девать некуда. Но даже если он иссякнет у меня… или если закончусь я… Шоу продолжится, Джонни, – закончил Скиннер с печальной усмешкой, – Только без нашего участия.
– Вот именно, –
ответная усмешка Уэсли также была полна печали, – Это ты точно заметил.
– Я хорошо знаком с темой…

Сзади послышались шаги.
– О, мой Бог, Кент, – вздрогнул Рэй, оборачиваясь, – Напугала.
– Я не Бог,
– Хелен ссутулилась, торопясь пройти, – Я всего лишь ангел…
– Кент, а в баночке у тебя что? –
полюбопытствовал Скиннер.
– Кровь, – не оглянувшись и не повышая голоса, Хелен прошествовала дальше.
– Белый… вредный ангел пролетел… – сказал Джонни, когда за ней ещё не закрылась дверь.
– Что за глюки? – высунулся из своей каюты Вителли. Из-за его плеча показалась тёмная головка Лоры.

…«Сияньем луны всё ночью озарено»… как в седьмом из «Девятнадцати древних стихотворений» Цюй Юаня, – в женском кубрике тихонько застонали пружины двухъярусной кровати. Девушка в верхней постели свернулась калачиком и вздохнула. На душе было грустно, таинственно и светло, как в цветущем саду лунной ночью. «Что б эти цветы любимому поднести? – послушно раскручиваось в уме девятое стихотворение цикла, – Их запах уже наполнил мои рукава. А он далеко – цветы не дойдут туда. Простые цветы, казалось бы, что дарить?» …но он бы понял, – девушка вздохнула опять. Из головы не шла его странная, ускользающая улыбка, в ушах звучал его голос – негромкий, чуть задыхающийся, уязвимый, как он сам…
В этом вся штука, – подумала она, – Только в этом. Я прекрасно понимаю, будь иначе, я бы его просто не заметила – если бы он оказался бездумным крепышом-героем. Будь он менее уязвим, моя любовь не стала бы такой глубокой и острой, такой трепетной и задушевной. Но я сразу, с самой первой встречи, увидела в нём ту самую боль, которую я нестерпимо отчётливо чувствую в себе.
Быть сильным сильному – обычно, легко и просто. Быть сильным слабому – трудно и достойно уважения. Каждый человек чувствует свою слабость и именно в силу этого нуждается в объекте сочувствия, в том, кто станет отражением его собственной боли. Это – тоже коренное свойство человеческого, во всяком случае, женского, сердца, невозможного без любви…

Девушка опять изменила положение, скрывая вздох. Сонное сопение внизу смолкло, зато раздалось громкое скрипение кроватных пружин и зевание поднимающейся соседки по кровати, а потом раздражённый вопрос:
– Чего разворочалась? Живот болит? – хитринка промелькнула в круглых глазах Кристы, облокотившейся на край верхнего матраса, – Или сердечко? По ком вздыхаешь, подружка? Надеюсь, не по моему Робертино? Смотри, если так, я тебе глаза выцарапаю!
– Нужен мне твой Робертино! Вообще никто не нужен. Просто не спится.
– Не хочешь – не признавайся! Я тебе душу открываю, а ты… Скрытная ты! –
обиделась Маар, голубея снизу парусом широкой ночной рубашки.
Ну вот, даже Криста догадалась, – подумала девушка, зарываясь лицом в подушку, чтобы спрятать лёгкую улыбку, и постаралась не очень возиться, натягивая на плечи одеяло, – Тепло ли ему сейчас под своим?.. – и классическая поэзия IV века вновь зазвучала эхом восемнадцатого «Древнего стихотворения», – «В узоре чета юань-ян, неразлучных птиц. Из ткани скрою одеяло «на радость двоим». Его подобью ватой – нитями вечной любви»… У-у, пора признаваться: я влюбилась. Если я, думая о ком-то, начинаю по-коровьи вздыхать – это показатель. Именно с глубокой меланхолии всегда начинается моя любовь… Радость – потом, она пока робеет в тихом уголке…

В уголке каюты плед оборачивал пустоту в виде женской фигуры. Если заглянуть туда, где должно находиться лицо, тоже увидишь пустоту, вернее – изнанку пледа. Несколько параноидальный образ, что и говорить, выбрала Рози, чтобы являться Джонни. Сейчас виртуальная хозяйка ожидала приказа включить свет, но астроинженер, уставши, разулся и разделся в темноте. В темноте же он выудил из ящичка шкафа небольшую, резаную из мягкого камня трубку. Бумагу для косяка искать было лень. Трубка лучше. За ней появился маленький кожаный кисет. Он совсем отощал, нарезанной сухой травы оставалось две щепотки. Опять придётся заниматься художественным плетением… вернее, расплетением, – ухмыльнулся Джонни, приминая в чашке трубки мелко настриженные стебли аренала и поднося к ним огонёк зажигалки, – перед тем, как в следующий раз захочется попарúть в воздухе, увидеть невидимое, а потом заснуть покрепче.
– Курить вредно… – с байковой укоризной в голосе вздохнул плед, как только по каюте поплыли волоконца сладковато-пряного дымка. – Особенно это.
– …пить противно, а умирать здоровым – жалко, –
заваливаясь на кровать, лениво огрызнулся Уэсли. – Тебя забыли спросить! Сгинь. Я не собираюсь жить триста лет.
Вообще-то это решение было не во власти Джонни, хотя на Пятой Луне было принято долго жить. Примерно половина населения планеты по праву рождения пользовалась такой сомнительной привилегией. Джонатан Уэсли принадлежал к другой половине – ему суждено было прожить жизнь нормальной человеческой продолжительности, за что он каждый день благодарил судьбу. Как всякий пятилунец-рулукан с малейшей примесью людской крови, он был самым обычным человеком. Ни капли Уэсли не завидовал, например, троюродному брату Джону, принадлежавшему ко второй половине – чистокровных рулукан. С ним сам Магистр четыре года назад на торжественном приёме в Львином Дворце за руку (с огромным почтением) здоровался. Выглядел Джон лет на двадцать восемь, потому знаку внимания, оказанному высшим сановником его прибывшему из дальних краёв родственнику Джонатан очень удивлялся. Но потом ему потихоньку объяснили, в чём дело. Оказывается, Джон Сен Люк – потомственный воин, в умениях своих даже превосходит родителей. И ему не 28 лет, а …887. Вот что значит быть настоящим рулуканом – до смерти можно быть молодым. Впервые встретившиеся Джон и Джонатан вместе смотрелись ровесниками.
Коренные жители Пятой Луны – представители вида «homo sapiens», пусть и боковой его ветви, согласно путаным и почти забытым преданиям, ни более, ни менее – потомки спасшихся жителей Атлантиды, частью покинувших Землю со всеми секретами, типа долгожительства и межзвёздных путешествий. Небольшая планета – пятый по счёту спутник оранжевого газового гиганта Оноссеа стала для них, земных изгнанников, спокойным и милым приютом. Она привлекла вни¬мание первых поселенцев мягким климатом и обилием воды – множество мелких, хорошо прогреваемых морей, больших и малых озёр соединялись реками, речками и протоками. Бывшие атланты чувствовали себя, словно на родном, затонувшем на Земле материке. Только здесь не приходилось опасаться грандиозного катаклизма – ни цунами, ни землетрясения их не тревожили. К тому же сильно помудревшие от случившейся беды рулуканы учли роковые ошибки предков. Они берегли природу вновь обретённого дома больше, чем собственную жизнь, обустраивали её продуманнее, чем собственную судьбу.
Можно сказать, Пятая Луна в далёкой Новой Галактике стала первой колонией земного человечества, о которой оно само, как это ни забавно, понятия не имело. До поры до времени. Чего не скажешь о рулуканах – они-то всегда были прекрасно осведомлены о политических хитросплетениях, культурных традициях и духовных находках землян. Мода на всё земное на Пятой Луне и на других планетах, где обитали рулуканы, никогда не проходила, так что постепенно даже древние имена на языке атлантов были вытеснены из обихода разноязычными именами, принятыми на Земле. Это было настолько естественно, что рулуканы никогда не афишировали собственную расовую принадлежность, ведь они считали себя такими же людьми, как жители Земли. А потому, при встрече в двадцать третьем веке, Трансгалактическая Конфедерация без проблем пополнилась почти полусотней новых ухоженных миров, а две ветви человеческого рода легко и просто слились.
Несколько десятков столетий до того, правда, рулуканы втихую использовали поневоле оставленную прародину как своеобразный парк рискованных аттракционов – поразвлечься по-настоящему на сонно-благополучной Пятой Луне и давно обихоженных планетах было негде и нечем. А горячая рулуканская кровушка кипела, требовала опасностей и похождений. На Земле же этого добра до наступления эры взбесившегося прогресса находилось – просто завались.
Немало юношей и девушек, а также обветренных ветеранов и боевитых матрон, которым с наступлением кризиса среднего возраста прискучивали нескончаемые и однообразные семейные хлопоты, искали, и, само собой, находили, сколько угодно приключений на свои головы и прямо противоположные головам части тела. Старый земной девиз: «Кто ищет, тот всегда найдёт» никто не отменял, как не перестала быть верной ещё более старая, но не такая возвышенная пословица: «Свинья грязи найдёт». Не перечесть земных героев, кои, если поскрести, на поверку оказывались представителями благородных рулуканских кланов. А уж сколько среди прославленных воителей земных царств, империй и республик нашлось бы рулуканов-полукровок – никакому учёту не поддаётся.
Они ли накликали, и оправдалась ещё одна пословица – «Не буди лихо, пока оно тихо», или просто настала пора, но… К сожалению, пришло время, когда природный авантюризм и беспримерная смелость уроженцев Пятой Луны, из-за которых во все времена и при всех земных, и не только, владыках они почитались первоклассными наёмными воинами, потребовалась для защиты их родного дома. Нашлись желающие прибрать к рукам и эту, небогатую ресурсами планету – за пять лет до того, как родился Джонни, началась агрессия ланзов. С тех пор еженедельно в разных провинциях случался налёт роя небольших черных ланзских кораблей, столь многочисленных, что вспоминались стаи саранчи, закрывающие небеса. Только эта непонятно откуда возникающая военизированная саранча была много опаснее своего апокалиптического прототипа из чудом сохранившихся Священных Книг Рулуканэма.
Союзнические действия Конфедерации выражались главным образом в присылке блокирующих систему сменных дивизионов Космофлота да в снабжении новейшим вооружением армии Пятой Луны. Всё равно лучших защитников для неё, чем сами рулуканы, найти было невозможно. Если до¬зорное охранение системы становилось нудной и малоприятной работой землян, то стычки мелких войсковых соединений Пятой Луны на самой планете с выныривающими из подпространства десан¬ными отрядами насекомовидных ланзов были скоротечными, но жестокими и кровопролитными. В одну из таких нежданных заварушек в недобрый час впутались отец и мать Джонатана Льюиса Уэсли.
Отец Джонни был рулуканом безо всякой примеси, и то, что он взял в жёны девушку с Земли, храбрую светловолосую Софию, поначалу вызвало неодобрение членов уважаемого клана – в их роду подобное происходило нечасто. Но все постепенно смирились, поскольку спорить с Фредериком Уэс-ли было делом практически безнадёжным.
Глухое недовольство семьи возобновилось, когда появился сын Фредерика. Рождение на Пятой Луне ребёнка-блондина приравнивалось к стихийному бедствию – настолько редко такое бывало в среде светлокожих, но поголовно темноволосых жителей. В наследство от матери-землянки Джонни получил исключительно редкую даже среди рулуканов-метисов масть и малый, по сравнению с «нормальными» аборигенами, срок жизни, а от отца – зачатки пси-способностей и неукротимый норов. Поэтому клан Уэсли всё-таки принял его, правда, довольно поздно, после совершеннолетия, так что Джонатан притерпелся к положению не совсем законнорожденного.
С тех пор, как младшему Уэсли исполнилось два года, о его родителях сведений не было. Они вроде пропали без вести во время последней двухнедельной войны с иссякавшими уже силами ланзов за Ароматные Горы. Никто их ни живым, ни мёртвыми больше не видел, так что, может быть, они живут где-нибудь… Всё детство эта неопределённость заставляла маленького Джонни то сладко надеяться, что мама с папой обязательно вернутся, то горько обижаться на них за то, что они до сих пор этого не сделали, забыли его, бросили.
Опекуны Джонатана, бездетная пара – дядя Майкл и тётя Сара, несмотря на то, что мальчик был в статусе бастарда, растили, воспитывали и любили его, как своего ребёнка. Что, надо сказать, требовало от них незаурядного терпения. С детства Джонни был очень независим, но только приёмные родители и немногие близкие друзья знали, как раним и внутренне добр этот маленький задира. Подростком он не однажды сбегал из дома, его неизменно ловили в астропорте Марука, и, сделав очередное внушение, возвращали родным до следующего побега.
Лишь в четырнадцать лет зашедшей к нему в спальню тётушке Саре Джонни рассказал, что каждый раз он хотел отправиться искать пропавших родителей. Именно в тот раз, когда эта немолодая женщина в мешковатой, ситцевой в мелкий цветочек, ночной рубашке, обняла его и тихо заплакала, он пообещал, тоже сквозь слёзы, что отложит поиски до лучших времён. До тех времён, пока станет совсем взрослым.
С профориентацией Уэсли долго не мучился – куда же идти потомку славного рода, кроме как по проторённой предками военной тропе? Тем более, если она полностью соответствует его характеру…

- Характеру-то не хватает выдержать бессонницу? – злясь на себя, Скиннер защёлкнул крошечную белую баночку. – Одна таблетка не помогла, а больше нет, снотворное кончилось. Попросить у Кент? Она предлагала, даже навязывала. Попрошу. Один раз… первый и последний.
После набора кода на телепорте в окне штурмана погас Монте-Флёр и появилась соседняя каюта. Доктор не спала. Она, накинув пижаму, сидела в кресле, подогнув ноги. Используя телепорт как телефон, говорила с кем-то, озабоченно хмурясь и потирая лоб.
– Ты, главное, сама успокойся, – сказала она, – Пока ничего страшного не произошло.
Во внутрикорабельной видеосвязи тоже произошёл досадный сбой – мало того, что соединение было односторонним, так ещё и прошло оно без сигнала вызова. Если Рэй нажмёт сейчас кнопку отбоя, то прервёт чужой разговор, должно быть, важный. Стыдясь невольного подглядывания и подслушивания, но не решаясь прервать сии процессы, Скиннер принялся рассматривать каюту Хелен. С удивлением он сообразил – по тому, как комната обставлена, ничего, кроме половой принадлежности обитательницы определить невозможно. Пол и стены в оттенках нежно-сиреневого, светло-розового, небесно-голубого, мебель светлого дерева, полотняные покрывала на кровати, креслах и диванчике… ясно, что тут живёт женщина со вкусом… и только. Будто рыжая боится рассказать о себе лишнее – ни памятных вещичек, ни картин, ни книг на полках.
– Да ты пойми, как таковой, сомнамбулизм совершенно не опасен. Он всего лишь симптом каких-то более серьёзных психоэмоциональных нарушений. Необходимо только вовремя выявить – каких. Приводи его в медотсек, проведём диагностику. – Хелен недолго послушала невидимую собеседницу, – Понятно, кобенится. Все мужчины таковы. Ну, милая, как-как… что я тебя, учить буду? Посуровее, без сиропов. Сразу как вернётесь, поводок на шею – и ко мне в кабинет. Да, хорошо, к десяти. Договорились. Пока.
Кто это у нас сомнамбула? – слегка удивился штурман, но спросить посчитал неприличным. – Кент сама расскажет, а если нет – значит, врачебная тайна. Затея со снотворным провалилась… и к лучшему. – Рэй поскорее отключил связь и лёг, не надеясь поспать до полуночи.
«Как удав терпеливый»… Камешек в мой огород, – вспомнив взгляд доктора, подумал он, – Хелен что-то подозревает?.. Бог мой, а ведь в наших странных отношениях есть даже нечто сродни флирту! Ну, как Романов был не так уж не прав, обозвав меня извращенцем? Правда, атмосфера недопустимо тяжела и едка для игривой погони, да и роль у меня в ней какая-то несолидная: эдакой удирающей егозы. В общем-то, убегать, строить глазки – это женская модель поведения, а догонять – мужская прерогатива. Претит мне юлить и врать… но приходится. Противник-то сурьезный, вот что заводит. Собственная слабость в упряжке с Кент кого хошь сомнут… ну, это мы ещё посмотрим…
Пусть личная война заранее проиграна, но отдельную битву этого дня выиграть удалось. «Если твои руки сломаны, сражайся ногами, если твои ноги сломаны, сражайся зубами, если твоё тело бездыханно, сражайся своим духом», – воззвал некогда древнеяпонский военачальник. Сказано, конечно, сильно! Интересно, он сам пробовал?..

Воскресенье, 17 августа 2649 г.

…Очнулся Рэй мокрым, как мышь, будто и вправду только что вынырнул из чёрной реки в полушарие этого белого пузыря в трюмном отсеке ингского корабля-гиганта. Кто-то опять сидит возле не-го, но теперь Скиннер видит – это Вон. Младший штурман осунулся и полинял, но старается бодро улыбнуться:
– Очнулся? Молодец, – Ли подсаживается поближе. – Как ты?
– Я что, ранен?
– можно говорить, правда, еле слышно, смотри-ка! Хотя вопрос, конечно, не самый умный.
– Да, – просто говорит Вон. – Тебя оперировали почти девять часов. Поэтому наши сначала думали, что ты убит.
– Не знаю. Жив, кажется…

Тряпка, которой Ли Джон промокает Скиннеру пот, наверно, была раньше чьим-то носовым платком, но теперь нисколько не напоминает эту принадлежность воспитанного человека – уж слишком стала скомканной и заскорузлой. Вокруг тихо и пусто. Рэй оглядывает тесное помещение, насколько можно сделать это, не поворачивая головы. Он и Ли, судя по всему, остались в нём вдвоём. Но штурман же видел, народу было не так уж мало!
– А где всё? Где Жанна?
– Её...
– Вон слегка мнётся, – Её увели. Всех сейчас увели.
– Куда?
- пытается вскинуться раненый… и тут же жалеет об этом.
– Лежи-лежи, – придерживает его за плечо Ли, – Она скоро придёт. Отдыхай пока.
Силёнок у Скиннера, и верно, хватает только на такой краткий и малосодержательный разговор. В ушах опять тонко позванивает от слабости. Он слышит, как Вон повторяет «Отдыхай», погружаясь в глубокий сон. Но всё-таки это именно сон, и просыпаясь в следующий раз, Рэй чувствует себя немного лучше…

Суббота, 23 марта 2646 г.

…Ну что бы с утра пораньше убежать с ребятами и спрятаться в заброшенных домах на окраине? Пускай бы потом бабка выпорола, не докричавшись его на улице, но сейчас слушал бы истории старика Арсенио Мехия о нашествии в оазис ойфов в начале века, вместо того, чтобы протирать штаны на церковной скамье, где и заснуть со скуки недолго. Заупокойная месса такая унылая и длинная… хотя главный храм в Сан-Хиле не простой – это уменьшенная копия старинного барселонского собора. Тётушка Консуэло Монтеро лет за десять до смерти наказывала каждому приходившему родственнику на каждые выходные, что отпевать её нужно здесь, в Саграда Фамилия, а не в маленькой церкви в квартале Латьерро, где старушка просплетничала свои сто семь лет.
Слава Богу, с его места можно смотреть в витражное окно. Через кусочек прозрачного стекла среди красных, жёлтых и синих Сантьяго на секунду видно, как высоко в небе, затянувшемся тонкой осенней облачностью, цепочка длинношеих южже в полёте округло выгибается, выстраиваясь кли¬ном. Мальчик прислушивается: даже бормотанье падре не заглушает далёкого курлыкающего звука.
Стая направляется на запад. Наверное, к солёным озёрам близ Пуэрто-Эстрелла, там летучие змеи обычно останавливаются на кормёжку перед большим перелётом. Витраж не даёт хорошенько рассмотреть клин. Чтобы увидеть его в следующую прозрачную стекляшку, Сантьяго вытягивает шею вверх не хуже серопёрого южже. Бабушкин молитвенник соскальзывает с колен парнишки и падает под впередистоящую скамью. Подросток нагибается, торопливо поднимает книжечку, быстро прикасаясь губами к высеребренному простому кресту на тёмно-красном бархате обложки.
– Как не стыдно! – громко шипит Рамона из-под закрывающей лоб и смуглые щёки чёрной мантильи, больно щипнув внука сквозь брюки.
– Оболтус! – насупленный дядя Бенисио совсем сердито шикает на него сзади, – Да не оборачивайся ты! Всю мессу вертишься, непоседа! Не возьму я тебя ни на какую охоту!..
Сидящая на краю скамьи Эухения не поднимает головки в чёрных кружевах. Её тонкие бровки тоже нахмурены, но Сантьяго видит мимолётную улыбку на ярких губках. Или это лишь игра света от свеч, горящих в полумраке церкви?..

…Фернандес зажмурился от яркого света. В его окне солнце всходило над одинокой скалой близ Сан-Хиль, зализанной горячими ветрами, будто красно-оранжевый леденец. Расселившиеся в Космосе колонисты Конфедерации тысячу с лишним раз подтвердили истину, что патриотизм – чувство парадоксальное, нередко обратно пропорциональ¬ное благам и красотам родины. Вот и на Кракее любить, по идее, было совершенно нечего. Где не стояли на этой планете дикой высоты горы, там сидели на песках сумасшедшие (в прямом смысле) джунгли с хищными растениями и прожорливыми животными, или лежали пустыни, сплошные пустыни. Каменистые, солончаковые и просто песчаные. И лишь изредка в самом их сердце таились оазисы, умелыми руками поселенцев превращённые в райскую благодать ботанических садов.
Эухения по-прежнему живёт в Сан-Хиль. Она вышла замуж через год после поступления Фернандеса в Космоакадемию. Сейчас она – сеньора Родригес и мать троих прелестных малышей… – Сантьяго поворачивается на другой бок. До начала утренней вахты ещё час. И вообще, перед днём высадки нужно быть свежим и готовым выживать в любых условиях…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (24-11-2011 17:04:58)

0

33

Вторник, 9 апреля 2652 г.

«Быть живым – моё ремесло. Это дерзость, но это в крови!»* – трель птички-зарянки повторила мелодию песни из подаренных Джонатаном собрания рок-раритетов. Корианское солнышко уже светит, и душа, когда не воет, поёт… – укрываясь, зевнул Рэй. – Чего про тело не скажешь.
Он приказывал себе спать, но после «кладбищенской» вахты до четырёх утра спина давала жизни. Военные хирурги в красном, не давшие Скиннеру умереть на борту гигантского дисколёта меньше трёх лет назад, считай, из ничего сшили его разорванные минивзрывом левую почку и часть кишечника. Ювелирная работа, и проделана мастерски… даже шрамов не осталось почти, не то что на спи-не… Разбитые позвонки человека многомудрые и многоумелые «жрецы Эвелнаэ» склеили с нарочитой неряшливостью, заштопав разорванный спинной мозг несколькими кубическими сантиметрами искусственной нервной ткани, преотлично – на порядок лучше естественной! – проводящей осязательные импульсы и наглухо блокирующей двигательные. Если б наоборот, он мог бы встать, ходить, не чувствовал бы боли. Как андроиды, например. Но ингские врачи в яйцевидной операционной вовсе не желали его исцелить. Наоборот, со свойственной ингам изобретательной жестокостью они устроили так, что с тех пор его тело – сразу и жертва палача, и сам палач, и орудие пытки, и инструмент неотвратимой казни для ослушника, посмевшего нарушить навязанные ему страшные условия…

Четверг, 13 декабря 2650 г.

…Условия, благоприятные для свидания, даже природа соблюдает – последний вечер отсутствия родителей в Доме На Утёсе пасмурная погода сдаётся и солнце спешит прорисоваться на небосклоне. Пыль осела, свежайший воздух заполняет округу. В нём, прохладном и нежном, можно купаться. Темноголовый парень и рыжеволосая девушка сидят на веранде в ожидании чудес. Небо – глубокое, розовое – великолепный мольберт, на котором творят солнце и дождь. Бойко рисует радугу Аторис, красное солнце, крепко оседлавшее коня ветра.
– Я часами могу смотреть на оживающее после дождя небо, на мир вокруг себя. Пробуждение природы прекрасно. Ну почему виды Дэйры так манят меня? – тихонько спрашивает девушка, – Есть планеты красивее, но это место околдовывает, – она заглядывает Андрею в глаза и легонько встряхивает его за плечо, – Энди, ты меня слышишь? О чём ты задумался? Опять о какой-нибудь жуткой загадке в масштабах Вселенной? Кстати, когда я твои бредни про Торстеновские леса утром читала, то подпрыгивала в кровати на метр.
– Гимнастка моя! В лежачем положении?
– Хватит искать то, чего нет! –
не принимая шутки, говорит Хелен решительно, – Ты зря тратишь время. Займись более практичными вопросами. На Дэйре их непочатый край. Я, например, нашла прекрасную тему – влияние пиков магнетизма на заболеваемость населения Форест-Плейс. Это интересно, познавательно, да и к тому же наверняка пригодится в жизни. Например, как весомый аргумент для поступления в аспирантуру. Я уже начала готовиться и время у меня теперь бежит со скоростью голодного гепарда. Оглянуться не успеваю. Да, собственно, мне это нравится... Энди, ты опять не слушаешь?
Парень не смотрит на неё. Он произносит затруднённо и медленно, делясь сокровенным:
– Знаешь, во вчерашней беседе Линдеман сказал мне: «Я знавал уйму таких как ты, психов, повёрнутых на страшных секретах. Я называю их «испытателями души». Они думают наполнить свою ничтожную жизнь разгадыванием каких-то тайн из-за дикого одиночества, неспособные ни с кем его разделить». Я морщился, но слушал, почти не возражая. Эх, если бы можно было сказать, что это неправда! Если бы! Только… не соврал старик, ни единым словом не соврал! Боюсь, исчерпывающая характеристика. Это тот случай, когда правда колет глаза, но, тем не менее остаётся правдой.
– Разве ты страдаешь от одиночества?
– ноздри Хелен обиженно затрепетали, – А как же я?
Энди не отвечает, зная – когда она заводится и начинает спрашивать в таком тоне, при любом ответе грозит истерика, так что лучше дать мисс Кент остыть. На солнце искрится белая трава. Капли качаются в робких лучах заходящего солнца, будто в гамаке из шелковых нитей.
– А сейчас, моя гимнастка и танцовщица, займи положение лёжа, – глаза Энди многообещающе блестят, – Метр портновский у тебя рядом? Не забудь замерить, на сколько ты подскочишь на этот раз. За минувшую неделю в районе Торстеновских лесов пропали ещё двое.
– Ты всё-таки продолжаешь якшаться с этими сумасшедшими? Я же просила прекратить с ними всякие отношения… ты обещал! Я выполнила то, что тебе было нужно, но моя просьба осталась без ответа!.. Тогда пеняй на себя.

Рыжая рассержено отодвигается от парня. Радуга тоже сердито отпрыгивает от серо-фиолетовых туч, оставляя на небе бледный отблеск – и в вышине красуются две радуги-близняшки. На фоне пурпурного неба они выглядят изумительно. Великолепное зрелище успокаивает Хелен и опять приводит в восторг.
Двое молчат. Недалеко шлепает лужа. Наверно, ветер сгоняет с екомны пару капель. И снова тихо. Такую тишину можно слушать часами, и она не надоедает. Ее упоительно-сладкая песня разливается по душам, как стакан теплого молока, выпив которое вечером, так сладко спишь ночью…

…Пробуждение прошло на одном долгом всхлипе… Энди, Энди, если б ты тогда меня послушался!.. Правда, меня бы тоже сейчас не было в живых, но, по крайней мере, несколько месяцев мы жили бы счастливо в родных местах… и разделили бы их судьбу…
Отворотившись от сияющих розовым утренних небес в окне, рыжая девушка вытерла лицо о наволочку.
Нет, только не плакать, не плакать. От слёз слабеешь, а мне нужны силы. Нам всем нужны. Начинается основная часть миссии косморазведки. Ночью вошли в систему. Хотя и совсем не в ту, которая была запланирована… но всё же. Что-то будет? Как Романов и Вителли управятся на планете? Уж покрасоваться не забудут, само собой. Горбатых могила исправит… Фернандес волнуется. Мякки как-то притихла, у неё вообще первая высадка. Скиннер останется дежурным по кораблю. Это вместо отдыха-то, вместо запланированного сокращения вахт! Ну, господин навигатор у меня за каждый сверхурочный час в медотсеке отваляется, или я не я буду. Последить за ним… Уэсли, конечно, начнёт всячески выражать недовольство, да мне-то что? Пусть шипит и косится, зайчик. Ясно, будут шуточки, не боюсь ничуточки… – вертикальная морщинка озабоченности пересекла гладкий лоб Хелен, вставшей под одеялом коровкой. – Так что же, мне с Мэтьюзом по полсуток бок о бок проводить? – девушка по-кошачьи выгнула спину, затем максимально прогнула её, начиная утреннюю разминку и чувствуя, как сладко ноют мускулы, наливаясь силой, – Значится, грядёт испытание нервной системы… Нет, не моей. Его.

По программе полёта в одиннадцатом часу утра «Орёл» подошёл с затенённой, ночной стороны к третьей планете системы. Как более перспективную в свете построения колонии, её решили исследовать сначала, оставив на потом четвёртую, сильно удалённую от здешнего солнца.
Кружились на тёмно-синем фоне местного полуночного неба раздёрганные своей мощью белоснежные спирали мощных циклонов, подсвеченные непрекращающимися голубыми вспышками молний. Но сопровождающих обычные грозы трескучих атмосферных разрядов в чувствительнейших приёмниках космокрейсера не было слышно. Как не было слышно вообще ничего.
На дневной стороне голубой небосвод, припудренный кое-где серебрящимися прядями облачности, абсолютно ничем не отличался от небес других планет земного типа. Зелёно-коричневых материков, привычных на глобусе Земли, на висящем посреди обзорного иллюминатора уютном шарике, правда, не было – массивы суши окрашивались в праздничный, оранжево-красный цвет.
Эка невидаль! Никого из собравшихся в рубке это нисколько не удивляло. Растительность и горные породы могли быть, и зачастую были, самых непредсказуемых оттенков. Скажем, на погибшей Дэйре леса белели, как бумажные, и, поочерёдно освещаясь двумя солнцами, становились то красными, то голубыми, будто над ними равномерно включалась неоновая вывеска.
Эта же планетка выглядела вполне заурядно.
Разрумянившись, Викки, возбуждённая первой настоящей ответственностью, наконец-то занималась своими прямыми обязанностями – анализировала телеметрические данные с двенадцати запущенных спутников-разведчиков. Они после разворота крейсера осыпались из-под округлых «крыльев» «Орла», как семена одуванчика, распуская в не¬торопливом планирующем полёте ажурные зонтики солнечных батарей. К сожалению, сигналы от спутников быстро прекратились. Вскоре после входа в ионосферу неоднократно проверенные и перепроверенные техниками космические зонды переставали передавать информацию. Её начальный поток оказался довольно скудным, но ничего страшного не содержал.
– Ненавижу посадки… – процедил вставший Мэтьюз, – Сильнее только стыковки ненавижу.
– Ладно, Джейк, не нагружай, –
вальяжно сказал капитан, – Вот если бы нам чего-нибудь здесь отсигналило «Добро пожаловать, гости дорогие», я бы забеспокоился. Мы где, ты забыл? Вряд ли сюда же увояков угораздило провалиться.
– Ассоциации, однако,
– поднял голову Скиннер, – Увояки-то с какого боку тебе вспомнились?
– Ты чего, не слышал? Их даже инконцы боялись, потому что увояки их здорово гробили. Это такие гады, только держись! Наших сколько заловили! Действовали хитро: ставили навигационный радиомаяк – и корабли слетались, как мотыльки на огонь. А их там уже ждали. Способ, конечно, крайне подлый, но эффективный…

Оба собеседника обернулись на стук. Целую секунду Мэтьюз стоял, глядя вдаль, прежде чем нагнуться и начать подбирать осколки расколоченной керамической кружки. Рэй заметил, что пальцы младшего космонавигатора дрожали.
– Не уподобляйся финским тормозам, Тюбозавр! – посмотрела на тревожно смолкшего связиста Кент. – Чего загрустил?
– Никто не загрустил. Я сгусток энергии.
– Кинетической.
– Вителли остро взглянул на младшего, – Пойдём, шаровая молния.
– Скиннер, тебя завтрак не дождался, –
напомнила Хелен, – Не пропускай хотя бы обед. Лекарства будешь пить на голодный желудок?
Рэй недовольно поморщился, взглядом спросил Джейка – отлучиться можно? Получил короткий кивок и возмущённо шипя, отшвартовался от пульта.
– Выходя из себя, не хлопай дверью, – посоветовал Скиннеру Джонни.
Пара пилотов, Тюбик и сияющая в радостном нетерпении Викки тоже ушли готовиться к первому в этом полёте десантированию. В половине двенадцатого по корабельному времени Мэтьюз вывел «Орла» на низкую стационарную орбиту. От нового мира людей отделяло каких-нибудь полторы тысячи километров. Сажать махину космокрейсера непосредственно на поверхность планеты, безусловно, неразумно. Да и вообще так принято поступать лишь при несомненной угрозе безопасности звездолёта. У них же пока всё шло штатно и оба модуля готовы к высадке.
Визуально следов цивилизации на планете не наблюдалось. Ни дорог, ни чего-либо, пусть отдалённо напоминающего искусственно возведённые объекты. Эфир по-прежнему глухо молчал, не слышалось даже шума и треска атмосферных помех – неповторимого дыхания каждого мира. Вот это было, мягко говоря, необычно.

Согласно штатному расписанию, жёстко регламентирующему дежурства части команды при высадке, на двенадцатичасовую вахту в Главной Рубке ровно в полдень заступили Уэсли и Скиннер. Обычно они не скучали, оставаясь вдвоём.
– Я больше так не могу! – пожаловался Джонатан, убито валясь в кресло у пульта, – Настроения никакого нет, зато масса неприятностей. Вот только что, пока тебя в рубке не было, поконфликтовал с Мэтьюзом насчёт способа контактирования. Считаю, что он не прав, а тот, в свою очередь, пытается сделать из меня дурака. Я пытался Джейка убедить, но… другое поколение, понимаешь, убеждай, не убеждай – толку-то что? Он же закоренелый… бивень мамонта! Не ладим мы. Он сказал, что у меня обе руки левые. Это правда, я и на самом деле левша, правой рукой ничего делать не умею…
– А левой – не хочу, –
Рэй подхватил мысль Уэсли, – Знаю, сам левша.
Стандартная процедура высадки отлаживалась сотнями лет и экспедиций. Исследовательский модуль серебристым яичком выпал из-под бронированного брюха «Орла», выпустив из дюз кинжальные языки голубоватого пламени, включил двигатели, и, притормаживая ими, начал входить в атмосферу.
– Удачи, герои! – серьёзно и тепло пожелал штурман, и добавил, – Как только вы сядете, станет окончательно ясно, что разумной жизни на планете нет, – церемониальная шутка была ровесницей начала освоения новых систем, но все первопроходцы старательно изобразили приличествующее веселье.
В вихревых потоках, их, конечно, поболтало, как без этого, но как-то даже нежно, словно бы лишь для того, чтобы развлечь заскучавшую при спуске Викки.
– Саня, дай я теперь! – попросил второй пилот, и почему-то командир не смог отказать.
– Приступим! – сказал Вителли, переключая управление на себя. Модуль повело вбок, но Роберто немедленно выровнял его, – Ой, какой дурак-то я! – оценил он свой промах.
Запущенные с «Орла» спутники слежения – вся положенная дюжина так, видать, и накрылись. Только камера модуля пока передавала на базовый корабль яркие пейзажи нового мира. Вителли заходил на посадку со стороны океана. Вначале тот казался вогнутым, как гигантское голубое блюдо, но в какой-то момент снижения вдруг распластался во всю ширь. Неровности, оспинки валов и впадин на голубой поверхности становились всё отчётливее, крупнее.
Они летели над морем, не слишком быстро, чтобы не пропустить подходящее для посадки место. Мелькнула узкая полоса песчаного побережья, сминаясь с одной стороны уступами гористой гряды. А слева от неё, без конца и края – расстеленное меховое одеяло оранжевого леса. Он лишь отдалённо напоминал земные лиственные леса в осеннюю пору оттенком встрепанных ветром древесных крон – оранжево-красных, ярких.
Линия горизонта колебалась вправо-влево, а порой вставала вертикально – модуль заложил широченную петлю, снова пролетел над морем, на сей раз с другой стороны. Сверху было хорошо видно, как сверкали на солнце льющиеся со скал вспененные, бутылочно-зелёные на изгибе водопадные струи… Облака перетекали через самый высокий горный хребет, как поток кипящего молока… Последняя гора приближалась, закрывая добрую треть обзора, но Роберто не торопился свернуть или поднять аппарат вверх, словно вознамерился дать возможность наблюдателям на корабле как следует рас¬смотреть все разломы и морщины её старого бока.
– Что делают?! – завопил Уэсли, – Глаза разуть они не могут, что ли?! – и словно ему в ответ, модуль свечкой взмыл вверх.
– Чему ты удивляешься? Знаешь народную мудрость – «Как известно, все пилоты – поголовно…»? – Скиннер выразительно помычал, изображая недоговорённое, – Рифму сам подберёшь, господин поэт.
– Уже подобрал. Это то слово, о котором я думаю?
– Другое подставить сложно.
– Что-то не слыхал раньше такой пословицы,
– заметил Джонни, любивший лингвистические штучки такого рода.
– Конечно, я её только что придумал, – признался Рэй, – На основании представлений, будто все пилоты – авантюристы, штурманы – зануды, и только астроинженеры – само совершенство. Как считают они сами… – тут пришлось уворачиваться от запущенной Уэсли тяжёлой кружки с камбуза.
Вителли, похоже, решил сделать ещё кружок над возможным местом посадки.
– Нет, вы посмотрите! Я не могу! – не слишком печально заявил астроинженер, поскольку в Рэя кинуть больше нечем, а до Роберто сейчас вообще ничем не добросить, – С ума сойти!.. Кстати, я тебе не говорил? Когда я в Мексику летел, познакомился с двумя сумасшедшими. В прямом смысле слова, они из лечебницы сбежали. Так один сказал мне, что мечтает уехать в Тибет и стать монахом. Интересно… Я тоже мечтаю о Тибете. Значит, я тоже того?.. Хотя, может быть, я же не проверялся давно.
– В Тибет не ты один хочешь,
– вздохнул Рэй, на минуту отрываясь от наблюдения, – Я, например, тоже, только не в монастырь. Нет уж, благодарю. Аскезы и созерцательности мне и тут хватает за глаза. Но кто напишет слезливые мемуары о нашем геройском полёте?
– Кто у нас писатель? –
так скромно спросил Джонни, что Рэю очень захотелось отвинтить этому скромнику какую-нибудь деталь организма поважнее, – Ты, конечно!
– А кто их расшифрует, если я напишу?! –
спросил Скиннер, – А опубликует кто?
– Капитан,
– резонно предположил Уэсли, – Кому же ещё?
– Э, нет,
– замотал головой штурман, – Я вовсе не желаю, чтобы сие эпохальное произведение вышло в свет под названием «Хождение на три буквы»!
Джонни засмеялся. Заглавие очень подходило под Санин стиль.
– И, пожалуйста, не говори мне, что когда мы вернёмся, Джонатан Уэсли подастся в буддистские монахи, – попросил Рэй и оценивающе взглянул на Джонни, – Хорош же ты будешь в оранжевой простынке с бритой башкой. Я буду сильно разочарован, – он помолчал и добавил, – Но если всё же так случится… не забудь меня отмолить.
Оба наблюдателя опять вперились в экран, следя за исторической посадкой. Высота уже не превышала пятидесяти метров. Вершины деревьев почти царапали днище модуля. Роберто откровенно лихачил, но капитан не делал замечаний, испытывая полузабытое удовольствие от его и собственной удали. Тюбик не отлипал от иллюминатора. Викки Мякки повизгивала сзади. Наконец неподалёку от берега среди леса нашлась обширная плешь ста с лишним метров в поперечнике, вполне подходящая для того, чтоб на неё впервые ступила нога человека.
– Отключить ходовые. Может тряхнуть, – предупредил Романов главным образом Викки, ведь все остальные садились неоднократно, – Отключить гравитационные подушки.
По оранжевой траве прокатывались длинные волны. Не от двигателей аппарата, а от обыкновенного тёплого ветра. Старинные бабушкины песни всплывали у штурмана откуда-то из подкорки постоянно. «Ничто в полюшке не колышется», – протяжно запелось внутри у Скиннера сейчас. Ну, а чего колыхаться-то? Они сядут да взлетят, и никаких лишних сотрясений воздуха. Тайно-бесшумно проведут разведку, и привет!
Вителли оказался мастером своего дела, посадка получилась на диво мягкой. Сели, словно на пуховую перину. Ну ещё бы, лёгкий исследовательский модуль не чета тяжело нагруженным бронетехникой и отрядами коммандос в полной амуниции десантным рейдерам, которыми привык управлять за два горячих боевых года Роберто.
Приземляющийся модуль притормозил, зависая над самой поверхностью, пружинисто сел на выпущенные опорные стойки, и через мгновение, словно поджав их под себя, прижался к земле, сливаясь с нею. Он немедленно приобрёл пёструю маскировочную окраску, точно повторяя вид окружающей местности. Теперь его можно было принять за поросший травой продолговатый крутой холм, среди огромной луговины высившийся от века.
– Ты посмотри! – штурман озирал открывшуюся панораму, радующую глаз самыми сочными красками, – Прямо парадиз какой-то! Представляешь, что начнётся, если Главный Штаб о нём когда-нибудь узнает? Лет через пять-десять тут народищу будет, как в муравейнике. А к концу века, наверняка, огроменная колония образуется!..
– У-у, –
обрадовался Джонни, – Я не доживу.
– Не ты один, –
повторил Рэй.
– Да, мы не доживём, – наигранно опечалился астроинженер, – Но после некоторых из нас останутся великие литературные произведения, – он положил ладонь на лежавший на краю пульта блокнот штурмана, аки на Библию, и закатил глаза в ироничном почтении.
– Лесть не бывает грубой? – опять приступая к наблюдению, покосился на него навигатор, – Продолжай, мне нравится.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (29-07-2012 16:29:57)

+2

34

День в выбранной для посадки местности был ветреный. Постоянно по переднему краю леса с шелестом проходило беспокойное движение, словно ветер раздувал огромные живые факелы. И если вверху кроны без умолку трепетали и колыхались, то внизу незыблемо стояли тёмной колоннадой стволы. Продольные ровные борозды на чёрной коре ещё больше увеличивали их сходство с колоннами. Деревья невозможно было не узнать, а что росло под ними? Кусты, пожалуй. Приземистые стволики ветвились корявыми побегами, которые сплошь усаживали малиновые мятые пластинки на длинных ребристых черенках – не иначе, листья. Из их прихотливо свёрнутых пазух доверчиво высовывались небольшие, снежно-белые раздвоенные вороночки с зелёными бахромчатыми краешками – наверное, это были цветы.
Жизни на эту планету безымянные божества сыпанули полной горстью. Раскалённое добела полуденное солнце поднималось к вылинявшему зениту. В нагретом воздухе над поляной что-то беспрестанно басовито гудело, звенело, стрекотало. Ярко-рыжая, как детская мочалка, густая растительность аж шевелилась – так много в ней шныряло и копошилось мелкой живности. И всматриваться особенно не надо – взблёскивали твёрдые выпуклые спинки жуков, или кого-то, до смешного их напоминающих, столь же суетливых и деловитых. Пригибались цветы под тяжестью разноцветных летучек и, покачавшись, распрямляли упругие стебли, когда те, досыта наползавшись, взлетали с коротким жужжанием. Наружный датчик газоанализатора показывал идеальное для человека соотношение азота и кислорода. Уровень углекислоты и инертных газов отличался от земного на доли процента, и не шёл ни в какое сравнение с испорченными атмосферами иных, промышленно задымлённых миров. Автоматика модуля откинула вниз дверь тесного шлюза, в котором стоял малочисленный десант.
– Первый пошёл, – скомандовал Романов, – Второй пошёл, третий.
Каждого он секунду подержал за плечо, провожая на выход.
– Земляне! – с патетической суровостию воззвал Уэсли, – Посидели ли вы перед дорожкой?
Ответа радио не принесло, хотя дежурные по кораблю видели – Вителли, улыбнувшись, что-то ответил, ступая на трап.

Штурман посмотрел на лес и разлив оранжевой травы. Краски на экране стали резче, подёрнулись белым снежком. Изображение делалось зернистым, начинало плыть.
– Они нас больше не слышат. Кажется, Джонни, и кина не будет. Та же петрушка, что и со спутниками… Камеры модуля вот-вот прикажут долго жить. Сие печально, – Рэй взглянул на друга.
Светловолосый Джонатан Уэсли откровенно красив, как и подобает рулукану, пусть даже полукровке. Потомки атлантов с Пятой Луны и тысячелетия спустя сохраняли красоту, запечатлённую ваятелями античности. У него поджарая, спортивная фигура с хорошо развитыми мускулами, с широкими плечами и узкой талией. Уэсли высок, не намного ниже капитана. Четыре года назад, в жизни, безвозвратно ушедшей, они были одного роста с Рэем. Лицо с высоким лбом, небольшим прямым носом, твёрдо очерченным подбородком с ямочкой. И глаза своенравного красавца, глаза дивного зелёного оттенка, которые, загораясь от улыбки, неузнаваемо меняют обычно мрачную физиономию астроинженера.
Поныть и пожаловаться, по делу и без Джонни любит, а доброе расположение духа посещает его не чаще, чем раз в квартал. Но врождённый пессимизм Джонатана неизвестным науке образом сочетается с романтизмом. Джонни остаётся последним отчаянным романтиком, бунтарём, освобождённым от всяческих условностей. Он ещё надеется найти в мире справедливость, социальную и вообще. Яростное свободолюбие и пессимизм вкупе с горячим норовом, щедро сдобренные иронией и самоиронией, составляют основу характера Уэсли. Терпеть его было бы сложно, если бы не мрачноватое, как он сам, чувство юмора.
Вителли подошёл к наружной видеокамере модуля и приблизив к ней лицо, несколько раз повторил какую-то фразу.
– Джонни, ты по губам читаешь? По-моему, этот мимический этюд означал, что десант проведёт ночь на планете, – заметил Скиннер. – Слава богу, успели увидеть, как они сели, а то всё сердце было бы не на месте. Робертино выделывал фортели в манере пирата прямо.
– Какие, к черту, пираты! –
возмутился Уэсли, – Сопляки они! Это же не мой троюродный брат Джон Королёк, которому 998 лет. Без малого 999 годков, – повторил Джонни, в ответ на Рэево «Сколько-сколько?!!», с большим удовольствием глядя на обалдевшего друга.
Тот уставился на него со странным выражением, гадая, то ли это сообщение – очередная экстравагантная шутка Уэсли, то ли… но зелёные глаза астроинженера были слишком серьёзны.
– Да-а, любезный, Джонатан, умеешь ты удивлять! – еле пришёл в себя Рэй, – Для начала трёхголовый Цербер-Пушок и жирнющий крыс, а теперь у Вас, сэр, ещё обнаружился кузен Джон, пират и долгожитель! Его фамилия не МакЛауд, часом?
– «Часом, не МакЛауд»! Кстати, они оба – тоже из наших. Но ни фига подобного! Я же сказал, что его зовут Джон Королёк!
– Вот так имечко! А человеческой фамилии у него нет?
– Ну уж ладно, –
смилостивился Джонни, – так и быть, я скажу тебе истинное имя Джона Королька – Джон Сен Люк! Не больше, ни меньше. Ему, правда, своя фамилия не очень-то нравится. Вот он и стал «птичкой».
Нет, сегодня Джонатану определённо удалось поразить невозмутимого навигатора. Ещё сомневаясь в правдивости рассказа, Рэй переспросил:
– Когда, когда он появился на Земле?
– Судя по шмоткам, –
вертясь вместе с пилотским креслом, Уэсли прикрыл глаза, припоминая живописные снимки из архива Джона, – это был конец семнадцатого века – начало восемнадцатого.
– Ох ты, черт! –
Скиннер начал понемногу соображать, – Каких только чудес на свете не бывает… Но кое-что меня смущает… – он недоверчиво помычал себе под нос.
– Чего? – ревнивцем спросил Джонатан, – Ну, давай-давай, говори, а то я жить не смогу.
– У меня ум за разум заходит, когда я пытаюсь сообразить, как он мог прилететь на Землю с Пятой Луны в конце восемнадцатого века, будучи человеком, –
признался Скиннер, – если человек вы¬шел в космос, и то номинально, лишь во второй половине двадцатого?
– А кто тебе сказал, что он человек?
– Что?!!
– воскликнул Рэй тоном прирезанного на Форуме Цезаря, вопрошающего: «И ты, Брут?».
– Он рулукан. Так же как и я наполовину рулукан. А в чём проблема? – не понял Уэсли, – На вид-то он совсем такой же, как мы – две руки, две ноги... Конечно, если б он был зелёный и с жабрами, тогда у него были бы проблемы. Вернее, с ним, и совершенно другие. А так… ну не нашёл он себя, потыкался сюда, помыкался туда, а потом улетел на Землю и подался в пираты. Сейчас-то он остепенился и служит директором Музея Моря на… – Джонни сделал паузу, Рэй нетерпеливо взглянул на него, ожидая услышать название какой-нибудь отдалённой планеты Конфедерации, но дружок непередаваемо сладко закончил, – …на суше.
В этот день астроинженер был в ударе. И удар приходился прямиком в штурманское чувство юмора. Отсмеявшись, Скиннер с облегчением сказал:
– Слава Богу! Я уж подумал, ты сейчас скажешь, что он теперь пират космический. Во была б удача! Два родственничка грабанули бы наш несчастный кораблик…
– А что? –
посмотрел орлом Джонни, – Стоит, пожалуй, с ним связаться, подкинуть идейку. Он ещё такой… бодрый старец.
– Не находить себя – это семейная черта? –
с насмешливым глубокомыслием спросил Рэй.
– Да, наверное, – усмехнулся Джонни, и тут же горячо добавил, – Ну и что? Ищут себя неординарные личности, чего такого? Вон ведь, в конце концов, неплохие люди получились – один пират, другой – путешественник, третий… – он снова усмехнулся, на этот раз в свой адрес, – Правда, в семье не без урода.
– Не, мне всё-таки неясно,
– талдычил зануда-навигатор, – почему он будет жить ещё тыщу лет, а Джонатан Уэсли – нет? Вы же близкие родственники.
– Да, но эта способность передаётся только тем рулуканам, в роду у которых не было смешения с другими расами,
– объяснил астроинженер. – А во мне та-а-кого намешано!
Штурман опять растерянно улыбнулся. В его сознании цифры и слова «998 лет» плохо помещалось в графу «продолжительность жизни человека». Впрочем, сейчас для Рэя и 5 лет, опрокинутых в будущее, казались Мафусаиловым веком.
– Значит, он ещё простудится, по-прежнему молодым, на наших похоронах? – прикинул Скиннер, – Да боюсь, что и не на одних…
– На моих-то точно,
– пробурчал Джонни.
– Расскажи про него, – попросил Рэй.
– Да я его не очень хорошо знаю. Мы встречались пару раз. Но ведь за несколько встреч нельзя человека узнать.
– Расскажи, что знаешь,
– не отставал заинтересованный Скиннер.
– Он со странностями, – начал Уэсли.
– Это фамильное, –
заметил Рэй серьёзно.
– Ага, – теперь Джонатан покосился, хотел обидеться, но раздумал, увлекаясь рассказом, – Он необычный. Со странными поступками, неадекватными. Или которые кажутся неадекватными. Эгоистичен. Но это естественно, не эгоист не может стать пиратом. Он же не какой-нибудь там простой матрос, а капитан, конечно, он хочет достичь большего. У него свой корабль… Был… восемьсот с лишним лет назад. Он прославился, как успешный пират. И Джон никого не поучает. Никогда не даёт советов. Никаких.
– Редкое качество,
– оценил Рэй, подумав: похоже, остальные только и делали, что учили Уэсли жить да допекали советами.

– Обратно, что ли, лететь или ночь как-нибудь перекантуемся? – Романов вышел из модуля, – Связи с кораблём нет. Тюба сказал – ни одна антенна никакого сигнала не берёт. Может, повредили, пока садились. Не страшно. Самим можно сделать.
– Что? Антенну? –
спросил Вителли, помогавший Мякки собирать букет из образцов растительности внутри силового купола, – А сигнал цифровой как раскодировать?
– Вручную…

Задрав голову, Саня взглянул в небо. Такое же голубое, как на Земле. Чистое, ни облачка, только в самой вышине кружит какая-то летучая тварь. Орёл? Не, «Орёл» выше. Представляю, что центральный пост сейчас из себя представляет… «Кто в Рубке вахты нёс, тот в цирке не смеётся», – недаром же сказано.
Уж наверно, Уэсли отрывается на капитанском мостике! Я первый раз когда Джонни увидел – подумал, помню: с этим дружба будет навек. Боевой товарищ нашёлся, с которым в огонь и в воду... Ага, тут я маху не дал, этот шизоид и впрямь куда угодно без приказа попрётся – в огонь, в воду, очертя голову… вообще без головы. Видал я лихих, и храбрых видал, сам вроде не трус, но Джонни – это ж настоящий подарок психиатру!
Ну, как-нибудь. Там Скиннер, он не даст Уэсли особо ваньку навалять и дров наломать. Мутант чёрта с рогами организованным сделает и держаться в рамочках заставит. Всем бы Рэй хорош, не совался бы только с рассуждениями по стратегии и тактике! Что он в военных операциях понимает, этот умник-книжник?! Да он, наверно, ни разу от правды не выстрелил! Говорили, будто при захвате «Ётуна» в его рубке было просто мясо, но тот бой оказался для Скиннера первым и последним. Чего ещё от штурмана ждать? Что он вообще понимает в настоящей жизни, в настоящих мужских делах и радостях?! Если он их и знал, то давным-давно забыл. Что у него за житуха – ни женщин, ни выпивки, ни друзей нормальных… поневоле в книжного червя превратишься.
Вообще-то он сроду из тех, о ком пословица: «Дурака работа любит, а дурак работе рад»… А теперь-то что она ему даёт? Славу? И куда со славой этой? Обратно в богадельню?.. Заработок, может быть? Но Рэй его не тратит – не на что, он сам говорил. К тому же, после выпадения из известного мира все наши получки – лишь отвлечённые числа, – усмехнулся Саня, открывая наружную дверь шлюза. – Нет у Скиннера путных причин жилы рвать. Просто работа – это всё, что у него сейчас есть.

Несомненно, место посадки обладало мощным электромагнитным излучением – радиосвязь с модулем окончательно стала приятным воспоминанием к концу дежурства Скиннера и Уэсли, когда у них за спинами сладенько мурлыкнула Хелен:
– Как вы тут, мальчики?
– О Господи, смерть моя! –
взвыл штурман, – А как выглядит твоя, Джонни?
– «Там сидела Мурка в кожаной тужурке», –
напел Джонатан, – «С финкой и наганом»…
– Интересный образ, –
с видом искушённого искусствоведа Рэй соединил кончики пальцев.
– Не ко всем приходит старуха с косой, – сообщил мистер Уэсли.
– Ко мне придёт девушка в белом…
Голос Рэя прозвучал неожиданно серьёзно. Ответный взгляд Джонни был тревожен. Мисс Кент заметила всё, автоматически отложила в памяти. Потом плотоядно ухмыльнулась, небезосновательно отнеся определение штурмана на свой счёт и не собираясь разубеждать Скиннера.
– В белом – это хорошо… Я в последнее время вижу всё в серых цветах и всем недоволен, – астроинженер игнорировал появление докторши, – Ты не знаешь рецепта оптимизма?
– Знаю,
– радостно отозвался Рэй, – Лоботомия. Вон к ней обращайся, – ткнув большим пальцем за спину, штурман тоже притворился, будто лишь сейчас увидел гостью, отвечая ей, – Мы-то нормально. Как там Викки, интересно? Первая высадка всё же…
– А что Викки?
– вздёрнула плечики Хелен, –[b] Дышит девка воздухом. Купается в мужском внимании и восхищении, плохо ли?
На последних, сделанных кое-как фото- и видеоматериалах красовались только пятна в форме неясных силуэтов, а после съёмочная аппаратура подачу сигнала совсем прекратила. Мэтьюз, прибывший в Рубку на смену, проклинал и приятелей, и планету, и планиду свою злосчастную. Доктор сладко улыбалась. И Рэй, и Джонатан поспешили слинять от неё. Кент и Уэсли друг друга не переваривали. У них случилась самая настоящая нелюбовь с первого взгляда. Джонни не без оснований влёт определил Хелен в разряд злобствующих девиц исключительной стервозности. Но в отличие от Скиннера, который ухитрялся усматривать в Железной Деве положительные детали и качества, Уэсли не собирался вооружаться микроскопом и с его помощью выискивать то, чего нет. Кент – всего лишь эгоистка, хитрая и жёсткая, так он считал. Хелен же находила совершенно непристойным тот факт, что красавчик Джонатан не обращает внимания на неё – разумницу и раскрасавицу. Тогда как все остальные молодые офицеры мужского пола увиваются за ней, будто пчёлы вокруг мёда. Вначале она даже думала, что Уэсли равнодушен к девушкам как таковым. Но потом объективность принудила признать – подобное безразличие касается только её лично. Это обозлило Хелен ещё больше, и она в свою очередь перестала замечать Джонни.
Короче говоря, антипатия была взаимной, глубокой и прочной. Тем более, что обе враждующих стороны не делали встречных шагов к пониманию и примирению. Зато не упускали приятной возможности подложить друг другу славных розовых поросяток...

Поросёнок со стрелками на пятачке умиротворённо дремал. Оранжево-алые облака на западе сияли длинными, волнистыми перьями из хвоста огненной птицы Феникс. Взлетела за окном чайка. Провожая крикунью взглядом, рас¬кинувшаяся поперёк кровати обнажённая девушка слегка приподнялась на локте, по-прежнему лёжа на боку. Одеяло, небрежно скомканное, сейчас прикрывало её грудь и живот, но оставляло для любования крутой изгиб бедра её полусогнутой правой ноги, который переходил в пленительную округлость приподнятого правого плеча… Ни одной резкой, ломаной линии…
Голубизна покрывающих постельное бельё мелких цветочков приятно оттеняла тёплый тон её смугловато-розовой кожи. На редкость густые, тёмные волосы с каштановым отливом были забраны в аккуратный хвост, лишь один завиток мило выбивался за маленьким ушком. Чуть запрокинутый, безукоризненный, очень женственный профиль с выпуклым лбом, тёмными бровями и глазами подчёркивался гладкостью строгой причёски. Девушка почувствовала, что вышедший из душа Джонни любуется ею, и обернулась, уже улыбаясь ему:
– Нравлюсь?
– Ничего. Поза что надо,
– Уэсли присел рядом с ней, вытирая полотенцем волосы. Он ни за что не стал бы вслух восхищаться женщиной, будь она хоть первой красавицей мира, розой из роз, – Но я думал, профиль у тебя нежнее.
– Какой ты противный!
– разозлилась девушка, вскочила и огрела Джонатана подушкой, попавшейся под руку, – Профиль ему не нравится!
– Да,
– паузы как раз хватило отнять и отбросить на пол подушку, уронить на кровать разобиженную красотку и поцеловать её… для начала, – Потому что в фас ты вообще страшилка…

Воскресенье, 23 мая, 2649 года.

…Весна ласкает строгие дома из серого камня на главной площади Свальбарда, главного города Сигурда. Отразившись от булыжных тротуаров, солнечные лучи пытаются заглянуть под тенистые аркады в стиле псевдоготики. Цветущие нарциссы заливают золотом раскинувшийся позади городских кварталов Оддвар-парк. Впереди мягко блещет река. У высокого парапета набережной стоит с девушкой Саня.
– Целых два месяца не виделись. Ужасно по тебе соскучилась! – с жаром говорит ему юная брюнетка, – Просто ужасно!
– Не мог я вырваться. И сейчас-то на три часа всего в увольнительную отпустили. Завтра на Проддо в рейд. Второй уже не учебный. Думал, хуже последнего года в Космоакадемии ничего быть не может, но это ж, оказывается, был сплошной курорт по сравнению с тридцатинедельными курсами космодесантника!..

Раскрывая корзинку для пикников, девушка кивает пилоту, показывая, что она – само внимание, а между кивками откидывает крышку корзины, достаёт широкую льняную салфетку в крупную фиолетовую клетку, расстилает её на граните. Саня вынимает из той же корзины большую зелёную бутылку, продолжая рассказывать:
– Когда вербовщики прибыли, нас всем курсом в актовый зал Космоакадемии пригласили, и сразу с места в карьер – набираем желающих в части космодесанта, неволить никого не будем, но, может, кто желает вступить? – Поставив бутылку, Романов смущённо чешет затылок и признаётся, – Я потом понял – самое время в тот момент было встать и уйти. А я встал и сказал «Я!». Что дома потом было… Так до сих пор и не понимаю – зачем я это сделал? Ну не один, конечно. Витюк, Ванес, ещё пара-тройка… Методы обучения, правда, могли бы показаться некоторым архаичными и даже жестокими. Понимаешь, надоело, что ребят с Земли диванными пудельками считают, избалованными, ни на что не годными. Теперь, когда всё закончилось, я чувствую, что годен, на многое годен. Многие отсеялись. Ещё бы, по нечётным числам – десять часов в пилотском кресле, по чётным – марш-броски и стрельбы. Это значит, через день восемнадцатикилометровый кросс был. Норматив по стрельбе – тридцать шесть очков из сорока. Я постоянно тридцать восемь выбивал.
Девушка восторженно всплёскивает руками и тянется поцеловать меткого стрелка. Пожалуй, в ней есть что-то от Сильвии. Эх, если б только Сильвия хоть раз послушала так, как Амина слушает, – думает Романов, приобнимая её. – Видно, что девчонка танцами занимается – не какая-то жирная распустёха, фигурка подтянутая, а грудь и бёдра нужного размера. Да и в симпатичной мордашке ничего не раздражает – высокие скулы, аккуратный носик, блестящие чёрные волосы туго стянуты на макушке в пучок. Как приятно будет из него шпильки вытащить…
– Ты изменился. В последнее время, Саш, взгляд у тебя какой-то волчий – злой, колючий. Эй, ну поговори со мной, – нежно просит девушка, – Из тебя прямо слова не вытянешь.
– Да я боюсь. Вдруг забудусь и матом ляпну. Потому что мы только так и разговариваем.
– Это ужасно!
– Чего «ужасно»? Производственная необходимость. Никак без него не обойтись. У нас недавно пожар был,
– согнувшись над перилами парапета, Саня длинно сплёвывает в воду, – Вроде на тренировках и в академии, и здесь день и ночь гоняли, а всё равно. Вот говорят, «человеческий фактор аварии»… он, и правда, есть. Дым тонкими струйками по отсеку расползается, а все замерли, будто кролики, оцепенение какое-то нашло. А тут Хорунжий матом как загнёт! И знаешь, это как холодный душ был. Каждый и все сразу вспомнили, что кому нужно делать. Не знаю, сколько этажей он строил, но это помогло. За десять минут возгорание ликвидировали.
Он разгибается, с негромким хлопком открывает приготовленную бутылку шампанского – никаких стреляющих пробок, к чему пóшло гусарить – лишь лёгкий язычок белого дымка стекает с горлышка. Девушка, улыбаясь, подставляет пластиковые стаканчики.
Ветерок теребит бахрому цыганистой юбки Амины. У её тонкой, светло-сиреневой блузки длинный рукав… к счастью, только один. Правая рука обнажена, глубокий вырез уходит под мышку, открывая обе ключицы и волнующую ложбинку между грудями… Наверное, сегодня уже не успеть искупаться, зато в её декольте можно нырнуть взглядом. Глядишь, и не только взглядом получится туда проникнуть… но это потом. Пока хочется просто по-человечески поговорить, а главное – услышать в ответ что-нибудь кроме непереводимых выражений Хорунжего или рыка кого-то из парней, так же, как ты сам, озверевших от постоянной «борьбы за живучесть»…
Амина достаёт из-под крышки корзинки медово-жёлтую грушу, светящуюся от спелости, обтирает её углом салфетки и вкладывает в Санину ладонь.
– А вернёшься ты когда? Я за тебя волнуюсь, – говорит она, вздыхая, – Представить не могу, как, наверное, в Дальнем Космосе страшно.
– Дурочка, –
он снова разливает игристый напиток по стаканчикам. Весёлая, искрящаяся на солнце пена течёт через край, – Выход в Космос – это всегда большое счастье. Ты на своём месте, ты занят важным делом. Эти дни пролетают офигенно быстро! И-их – и проскакивают. Потом все отрядом на работу уваливают… если, конечно, нормально долетели. А ты в Рубке сидишь, оттягиваешься. Того, кто к кораблю сунется, щёлкаешь.
– Неужели совсем не страшно? –
Амина допивает шампанское, взглядывая на него с восхищением.
– Страшно, но стараешься об этом не думать. Страх внутрь загоняешь. Там он обычно… закапсулирован.
– Загоняй – не загоняй…
– она недоверчиво качает головкой. – А в экстремальных ситуациях?
– В экстремальных ситуациях он взрывается. Дикий, голый страх.
– Санины пальцы до белизны охватывают зелёное стекло бутылки, – Это больше, чем мысль. Или меньше. Ощущение… Что корпус корабля не такой уж прочный, а за ним – вакуум. Изначально агрессивная среда, уничтожающая всякую жизнь. Которая любого сразу выпивает… гасит… взрывает, как эту бутылку, если её хорошенько потрясти, – пилот отхлёбывает вина прямо из горлышка. – О том, что прицельное попадание, или действительно серьёзный пожар на судне – это, скорей всего, верная смерть, не думаешь. И о том, что в таком случае не спасёшься ни ты, ни те, кто рядом с тобой, пытаешься забыть. А всё время помнишь…
Замолчав, Саня с удивлением смотрит на оказавшуюся в руке грушу. Впивается зубами в её мягкий жёлтый бок и, жуя сочную мякоть, говорит с набитым ртом:
– А на планетах вообще всё по-другому. В рейде летаешь, стреляешь, бегаешь, плаваешь, – он с усмешкой кивает на искрящуюся реку, – Бывает, и ползать приходится, прячешься… Веселуха. Некогда бояться.
– Груша-то сладкая?
– Амина приваливается к парню и прижимается щекой к его плечу, – Дашь откусить?
– А ты мне что?
– Саша обнимает подружку, подносит надкусанный душистый фрукт к самым её губам, дразня, отводит руку, заставляя девушку потянуться, потом сам быстро кусает то, что осталось от груши, и, размахнувшись, выбрасывает в воду огрызок, – Не люблю я делиться!..

«Делиться собой – хочу ли я этого? Рассчитываю я, что мой дневник когда-нибудь прочтут? Пожалуй! Ведь стараюсь же писать внятно, и, в конце концов, разборчиво. Или это лишь тренировка слога? – написал проснувшийся среди ночи Рэй, подумал и вновь заводил карандашом по бумаге, – Да нет, нет, скажем правду (лучше говорить её всегда) есть желание, чтоб он попал в чьи-то, желательно – добрые руки».

Справа спала беззвучно и безмятежно девушка. Не открывая глаз, Джонатан прислушался к шуму за тёмным оком. Ночной дождь даже не шуршал, он успокоительно шипел, тонко и ровно, – спите спокойно, добрые люди, я несу вам прохладу и отдых, а измученную от зноя землю пою долгожданной влагой. Но Джонни не радовался обычно любимому дождю – голова пульсировала болью, не позволяющей ни спать, ни видеть, ни думать. Опять. Опять…
Он посидел на своём краю кровати, слушая не дождь, а себя. Боль ртутью переливалась из затылка в лоб и переносицу, ломилась в глазные впадины, озаряя их равномерными вспышками. Когда стрелки на светящемся розовым пятачке часового поросёнка образовали прямой угол, Джонни поднялся потихоньку, не желая будить подружку и оберегая голову, грозившую взорваться. Обходя кровать, он не упал лишь потому, что успел схватиться за боковину гардероба. Постоял минутку, вцепившись в неё, пережидая, пока мозги перестанут отплясывать «джигу в кандалах» – со звонами-стонами. Выбравшийся из своего «домика» Доминик дёргал носом и попискивал, тревожно вставая на задние лапки. Когда крыс перестал двоиться, Уэсли сердитым, отрывистым жестом отогнал пледовую Рози, засветившуюся болотно-зелёным пятном на месте лица, и двинулся ко второму шкафу. Как ни осторожничал астроинженер, девушка вскинулась на мягкий стук выдвинутого ящика:
– Джонни? Ты чего там делаешь?
– Ничего, –
зло отозвался он, – Спи!
Она обиженно фыркнула и отвернулась. Джонатан отодвинул ногой Доминика. Немного покопавшись в своей «аптечке», нашёл пузырёк и, не запивая, чтобы не дребезжать стаканом, быстро проглотил таблетку. Когда ещё подействует… надо придать ей ускорение, – Уэсли скрипнул крышкой прозрачной баночки, из которой пахнýло густым ароматом, поднёс её край ко рту и сделал глоток густого, вяжуще-приторного джема, ловя губами мягкие, вываренные в сиропе ягоды каменицы. Потом астроинженер неслышно вернулся к постели и скользнул под одеяло. девушка подвинулась, но не обернулась. Накатывала блаженная пустота, смягчающая болезненные толчки в голове Джонни… и сон ли наплывал, гасло ли освещение?..

19 ч. 08 мин, четверг, 25 декабря, 2625 г.

…Освещение становится щадящим, угасает до полумрака, чтобы не терзать чувствительные гляделки увояков. В семидесяти градусах от опрокинутого стола-убежища Мэтьюза, вдаётся в круглый обеденный зал «Нарлини» почти до самого центра второй коробчатый переход, ведущий во внутренние помещения мобильного дока и шлюзы противоположной стороны. Там, в глубине, замыкает всеми забытую лампочку, её болезненный свет врывается в столовую натужными, рваными толчками. Туда уводят женщин, они плачут, кричат. Эти крики и синеватые вспышки больно отдаются в надколотом черепе Джейка и мешают постичь какой-нибудь смысл в суетне киборгов-пиратов, после взрыва уцелевших.
Слева от навигатора одна из окружающих каюк-компанию дверей поднимается. Увояки кричат злорадно, но что – не разбери-поймёшь. Трое из них бросаются в открывшийся лаз, опуская лицевые щитки. Остальные продолжают патрулировать захламлённый обломками и трупами зал, отволакивают и сваливают в кучу невезучих собратьев, чтобы пустить их целые части на переработку, а искорёженные – и того хуже, в утиль. Заодно для чего-то стаскивают вместе неповреждённую мебель. Несколько раз они топают в непосредственной близости от штурмана «Даэрона». Его спасают лишь промежутки тьмы между толчками света. Джейкоб уверен: сейчас киборги поднимут и его укрытие. Он вжимается в обшивку, но как раз в эти моменты оказывается достроенным странное сооружение из уцелевшей мебели. Увояки сгоняют к нему мужчин.
Через две минуты страха Мэтьюзу становится ясно, почему защищала лица тройка бросившихся в лаз. Из него вдруг распространяется непередаваемая вонища. Сначала выглянувшему в щёлку космонавигатору вообще непонятно, что такое со странным цокотом оттуда, из полукруглого коридора, вылезает. Нечто отблёскивающее металлом, шаровидное, с поперечной бороздой – это боеголовка вывозимой на лафете торпеды или ракеты метрового диаметра, – решает Джейк. Но ракеты не снабжают сотней тонких, переступающих ног…
Гилзи. Это гилзи – гигантская многоножка с Амриты. Самка, судя по окраске и размеру. Самцы крупнее. Выползшая в обеденный зал четырёхметровая мерзость, огрызаясь на погоняющих пиратов, поднимается с головного конца на полтора метра ввысь, отвратительно перебирая в воздухе освободившимися крючковатыми ногами. Шагающий слева увояк тычет ей в бок электродубинкой. Шагающий справа еле успевает увернуться, чтобы не быть подмятым свалившимся на него сегментарным туловищем, зато многоножка поворачивает в нужную пиратам сторону.
Добравшись до составленных в квадрат столов, тварь опять поднимает головной конец, высовывает короткие телескопические сопла по бокам безглазой башки, чуть ниже головных щупальцев; мягкие, отсвечивающие в свете ламп слизью – они шевелятся, ощупывая пространство. Плевок из сопел – и женская особь гилзи выбрасывает на сдвинутые столы две длинные клейкие струи.
Чекини, Новак, Исикава, кто там ещё, внутри оцепления? – Джейку хорошо видны все, – Трюмный Катальди, кок Лёдтке, техники Носков и Цинцадзе, нёсшие последнюю вахту. Почему они даже не думают сбежать? Ведь это же заложено в человеческой природе – бежать от опасности? Увояков не такая уж несметная рать… если всем вместе навалиться… И гилзи можно одолеть, если поразить самые уязвимые места брони – сочленения лап, участки у выхода ногочелюстей, у головных щупальцев… Почему никто не попытается отобрать оружие, спастись? Стоят истуканами перед лицом неминуемой, очевидной смерти… Почему каждый из полутора десятков с поразительной пассивностью подчиняется командам увояков: «Повернись», «Нагнись», «Руки на стол»?.. Да они же теперь просто приклеены к составленной мебели липкой пеной!..

…Кошмар Мэтьюза рассеялся от лёгкого прикосновения к плечу:
– Дорогой, уже утро, – стрельнув на младшего навигатора глазками, эротично проворковала Хелен, – Тебе пора возвращаться. Не дай Бог, нас застанут вдвоём…
Джейк дико оглянулся, не понимая шутки, На секунду всего приклонил голову, но задремать успел, надо же!
Хелен открыла крышку футляра, вынула крошечную пилочку и принялась полировать ногти, незаметно разглядывая напарника по ночной вахте. В молодости Мэтьюз, наверное, был исключительным красавцем, да и сейчас не выглядит на свои пятьдесят. Медвежий образ жизни – поел и спать завалился – на младшем космонавигаторе не отражается, он высок, резок в движениях, сухощав, смугловат. Тёмные волосы рано поседели, но гладкое, узкое лицо с худыми щеками и выступающим подбородком не выдаёт возраста Джейка. Синие глаза не потеряли яркости. Это видно, если он не хмурится. Губы не тонкие, а просто поджаты. Улыбки же на них не видит никто и никогда.
Подготовка этого поколения к службе никуда не годится, – окончательно уверился Джейкоб. – Нам в своё время с первого дня в Космоакадемии вдалбливали: каждый пункт инструкций оплачен жизнями. Правила поведения астролётчика пишутся кровью. А нынешние как в Рубке себя ведут! Вон, рыжая финтифлюшка на дежурстве занимается маникюром! Где ж это видано!
Балбес Романов у неё под каблуком. Повезло, нечего сказать, с командиром, на старости лет! – поморщился Мэтьюз, отчаянно зевая, – Да он мне в сыновья годится, ещё и не в первые! Не вхожу я в их обойму, и входить не желаю. Как они раздражают меня, все! Вителли и Уэсли, безнадёжные в плане дисциплины. Маленькая бессердечная дрянь Кент. Отрешённый калека Скиннер… Хотя… последнего я понимаю. Рэй завис в состоянии, какое испытывает боец в сам момент ранения и сразу после. Отрешённость и одиночество, безысходное одиночество, когда до тебя никому нет никакого дела, и тебе тоже нет дела до окружающего мира – вот что я назвал бы главными переживаниями в это время. Ну, уж они-то слишком крепко сидят в памяти.
– Джейк снова зевнул, – Не успел как следует выспаться до воскресенья…

«В воскресенье я не поднялся в часовню на пасхальную службу, – написал Рэй в дневнике, – Всю ночь потом боролся с сильнейшим искушением попросить о помощи того Бога, праздник которого наступал, и который перестал быть, (а, честно сказать, никогда и не становился) мне близким. Но я удержался от такой мольбы, уж слишком она была бы неправдивой. Мол, Господи, под свой-то праздничек подай мне то-то и то-то, хоть я тебя не очень и принимаю. Ну уж нет! До такого цинизма мне доходить не хотелось. Я принимаю отношения обмена с богами, но именно как заранее оговоренный обмен, без прикрытия его видимостью любви. Пока Спаситель не близок мне, ну не близок, и всё тут! Может быть, пока, а может быть – вообще. Прикидываться из выгоды я не стал, выдержал, это было не так уж трудно – мысль о подкупе божества притворной молитвой вызывала возмущение, которое гораздо сильнее искушения. Я не терплю лицемерия в других, а уж в себе – ненавижу, не допущу! Отношения с высшими силами должны быть безукоризненно честными. Я поступил искренне. Я молодец. Я позволяю себе молиться духам предков. По крайней мере, они не потребуют от меня за помощь вечной и безраздельной преданности. Я дам им это, если смогу, но они не будут ждать полной самоотдачи от меня, а я не буду чувствовать себя виноватым оттого, что не способен пока такое обещать и дать. Так не в пример честнее и проще».
Страничка оказалась исписанной до половины, когда уставший Скиннер VIII опустил голову на подушку. Свет в каюте погас, проявляя пейзаж в окне. На серо-синий, прозрачный купол неба дохнула живым теплом земля, нагретая за день, и эта испарина на тёмном хрустале ночи стала тончайшими серебристыми облаками, почти не закрывавшими полного Фавна…

Понедельник, 18 августа 2649 г.

…Эту партию пленных инги не связывают – к чему? Ранение Скиннера сковывает всех куда как надёжно. Сам Рэй пока в состоянии лишь поворачивать да чуть-чуть приподнимать голову, а остальные… иинглаяне прекрасно знают, что люди не бросят беспомощного товарища. И как бежать из дворцового комплекса, оцепленного тройным кольцом императорской гвардии? Где укрыться на чужой планете, в самом центре межгалактической империи?
Сумерки спускаются на живописный парк, прогретый мягким вечерним теплом. Светло-лиловый, легче ампирной ротонды, дворец с ожерельем полукруглых куполов, с изящными высокими и тонкими колоннами, словно вечерняя грёза, чуть мерцая, светлеет на округлом травянистом холме. Его пропорции столь безупречны, что здание не стоит, а недвижно плывёт в прозрачном воздухе подкрадывающейся ночи. Трава, ровная и густая, приобретает бархатистый оттенок в свете трогательного молодого месяца. Ветви любовно подстриженных кустов в полном безветрии «нежно, словно дух, окружают цветы», – будто в одной из Песен Атлоки, – очень похожие на белые розы. Их шелковистый запах ласкает сердце, смешиваясь с задумчивым стрекотанием ночных насекомых, тихим шелестом озёрных волн и подмигиванием крупных чистых звёзд. Такой идиллический пейзаж Рею удаётся рассмотреть, когда всех ведут, а его несут под раскидистыми деревьями к изящному зданию у озера. Он запомнит его навсегда…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (29-07-2012 18:48:03)

+1

35

Среда, 10 апреля 2652 г

Свежее утро вечного корианского лета уже наполнило золотистым сиянием каюту, где, задыхаясь, сел в постели старший космонавигатор «Орла-17». Не проснувшись ещё по-настоящему, Рэй схватился за блокнот, зарисовать брезжившее в сознании. Но сделав первые штрихи, захлопнул переплёт и со стоном прижал кулак ко лбу.
– Не могу больше рисовать. Не могу… – услышала Рози его злобно-презрительный шёпот, – Позор, Скиннер, срамота… От карандаша шарахаешься уже, как чёрт от церковной свечки…
Вызывая изобразительный файл, штурман знал: за нарушение табу придётся платить. Сойдёт заморозка с души, чувства оттают, обострятся, и снова замучит тоска, вроде бы переставшая беспокоить ежеминутно. Открытие голограммы было чистейшей воды мазохизмом, но Рэй будто надеялся через возникающий визуальный образ соединиться с теми, по кому тосковал. Судя по задержке загрузки видеофайла, Рози эта затея казалась весьма спорной, но всё-таки посреди каюты соткались лиловатым миражом дворцы и парки Атлокана у озера Иннэлейт.
Древние дворцы Иинглы… Как выразился один очевидец: «они игривы, ошеломляюще красивы и вдохновенны», – умри, лучше не скажешь. Стоит добавить только, что они совершенны, в них – безукоризненная гармония – и в том их главное, отличительное, свойство. Когда архитектор-человек создаёт прекрасное, он непременно привносит в него своё, характерно особенное, какую-то всегда заметную отсебятинку, а тут, если можно так сказать, голая гармония, не прикрытая ничем личностным. Чистое совершенство, безошибочно воспринимаемое с первого взгляда, без малейшего налёта индивидуальности. Красота, которой не нужно даже подтверждение в виде чьего-либо восхищения. Дворцы Атлокана состоят, в общем-то, из привычных элементов – куполов, колонн, террас, ступеней, но в таких неожиданных, немыслимых сочетаниях, что вызывают стон восторга. И стон отчаяния, стоит лишь вспомнить, что внизу, под ними – те самые белые застенки, где Валдис сошёл с ума, где Ли перестал быть человеком, где навсегда осталась Жанна, и не только она. Как страшна изнанка этих нежно-лиловых чертогов, ётунцы узнали прямо на другой день. Вокруг – рай. В сердцевине рая – преисподняя…

Да уж, райское местечко! И тут приходится приниматься за труды… Стоя на цыпочках, отламывать ветки с огроменного дерева, пламенеющего листвой, в которой наверняка притаилось дополна разных противных змей и насекомышей, совсем не было любимым занятием Виктории Мяккиннен. Но Хелен, поймав её во время сборов перед вылетом, обворожительно улыбнулась, будто задушевной подружке, и настолько серьёзно попросила: «Викки, милая, пожалуйста, собери там для меня биологические образцы, ладно? А то эти мужики обязательно чего-нибудь забудут. Сделаешь?», – что малышка Мякки радостно закивала и ответила: «Конечно!».
Снова собиралась гроза. По освинцованной кровле неба пошли перекатываться камни, пока некрупные. Громыхало покуда вдалеке, но ветер дул порывами, и тугие тучи, из которых висли режущими нитями молнии, приближались, налезая друг на друга.
Ветер опять дунул девушке в левую щёку, словно разминаясь. Отцепляя длинную светлую прядку от излишне любопытного сучка, Викки краешком глаза уловила сзади и справа скрытное, скользящее движение чего-то высокого и тёмного. Что-то шевельнулось в глубокой тени. Неясный силуэт отлип от толстого, в два обхвата, древесного ствола.
Ноги понесли её прежде, чем голова успела подумать. Завизжав, Викки опрометью кинулась прочь – в первый же просвет между кряжистыми деревьями. Слепая паника погнала её не на открытое пространство луга, а дальше в лес, по протоптанной кем-то тропе. Толкая перед собой волну тинистого, гниловатого запаха, омерзительное существо поскакало за девушкой, грузно и влажно, по-жабьи, шлёпая, с треском ломая кусты весом своего тела…

Четверг, 15 июля, 2649 г.

…Под мутным солнцем Хнидла сбывается старая примета: как только в планетной системе ослабевает власть высокоразвитой расы, её тут же перехватывает всякое отребье. Рунги на Камараджу стоят насмерть, но соседний Згарт облюбовали пираты-успео – худшие представители расы, в общем-то, совести никогда не имевшей. Поначалу они встретили сопротивление здешних рунгов племени исенкин – воинственных горцев, вся жизнь которых – проверка на умение воевать и выживать. Однако сила солому ломит, а сила оказалась на стороне разбойной братии. Дети гор почти полностью истреблены. Зато уцелевшие кипят ненавистью, и перед теми, кто обещает хотя бы попортить нервы осквернителям их отчизны, готовы половичками стелиться.
Именно исенкины обнаружили скрытые в непроходимых дебрях северо-восточной Ипопалбо развалины горнодобывающего комбината. Каменные кряжи щедро испещрены норами, прорытыми старателями, кости которых в каменистой згартийской земле давно истлели. Система заброшенных горных выработок и шахт, частично затопленных – хламски удачное место для пиратского логова. Задача перед отрядом из тридцати стрелков поставлена яснее некуда – пройтись огнём и мечом, и уничтожить это гнездо разврата. Вот только сначала в него надо попасть. Небольшие по площади руины до того заросли, что никто, кроме Лусса, исенкина-проводника из местных, не увидел бы незаметного, закрытого плитой лаза под сплошной массой мелких, тёмно-коричневых листьев.
– «Корона» в квадрате Б-234 вошла», «Азбука» в А-652-м вошла», «Поллитра.»… о, то есть «Палитра» в 207-м квадрате на пороге», – захлёбывается хорошими новостями Санин шлемофон. Погнали! Штурм разбойничьего оплота сразу в десяти местах начинается, сеть облавы раскинута на весь горный массив.
– Я доведу вас до зоны действия радаров, – говорит посиневший от волнения Лусс, отодвигая шестипалой рукой загодя подрезанные стебли, – Дальше – под водой.
«Зона действия радаров»! Курам на смех такие радары! – войдя под мрачные своды, думает Романов, – Десять минут плетёмся, не скрываясь, а вражины ни в зуб ногой. Чёрт-те какой век, а оружие как со свалки. Бегают зеленорожие дядьки в латах-шлемаках (позорище!) бывает, дерутся оружием холодным в виде секир, кинжалов и протазанов (стыдобища!) заурядный тепловизор представлен великим и ужасным чудом техники (срамота!), а о такой элементарной вещи, как силовая защита, никто и слыхом не слыхал! Летало, правда, несколько мелких космолётиков весьма устаревшей конструкции, и одна, но зато оченно большая, «дура» – флагман армады, так мимо неё наши истребители вчера при всём старании не смогли бы промахнуться. Техника на грани примитива. Но к чему лишний раз рисковать?
– Останьтесь, – говорит своему отделению Саня, – Всем колхозом не попрёмся же! Вас сразу засекут и вынесут, умники! Ждите здесь, я один проберусь, часовых сниму. Тогда ваша очередь придёт. Наступаете по моему сигналу, ясно?
Романов пробирается тёмными тоннелями в воде по колено, по пояс и выше. Его позывной в этом рейде – «Сумеречный самурай». Его задание – убрать охрану возле главного бункера. Тяжёлая чёрная жижа, мало похожая на воду, не плещет от осторожных движений космодесантника, но каждый его шаг замечен: в темноте тут и там вспыхивают парные точки глаз. Голожуплики. Как они называются, так и выглядят – задняя часть зверьков лишена шерсти. Размером с крысу, они так же длиннохвосты и живучи. А вдобавок ещё и ядовиты. Пары зелёных точек мелькают всё чаще, твари собира¬ются вдоль каменных стен. Если нападут многосотенной стаей, мало не покажется, несмотря на скафандр. Но они знают, что с Сумеречным самураем лучше не встречаться один на один, и даже пятьсот на одного, – когда водица доходит до груди, дурашливо говорит про себя Саня, вытаскивая на всякий случай нож, – Клинок Сумеречного самурая разрубает сталь, так что ему плоть позорного голожуплика?
Сумею добраться первым? – прикидывает Романов, теряя дно под ногами и с головой погружаясь в тёмную жидкость, – Тогда выброс силы произойдёт напрасно. Сумеречный самурай владеет азами боевой магии, но её приемы тоже ограничены. Погано, что здесь нельзя телепортироваться – точное расположение тоннелей и штолен забыто даже местным населением. Но в этом я не властен. Ладно, пусть всё идёт естественным порядком. Так предрешено судьбой – плыть в черноте, лишь чуть-чуть подсвеченной зелеными контурами эхолокации. И тушки голожупликов, собравшихся в воде косяком, тоже зеленеют сзади. Плывут за мной, но не нападают. Косяк сворачивает в один из бесчисленных рукавов. Боятся. Чувствуют, что с ножом я неподражаем. Уважают.
Ну вот, наступает момент истины,
– беззвучно выныривая возле узкого берега подземной реки, Саня машинально глубоко вдыхает. Теперь вверх по винтовой лестнице, раз она есть. Подобие штаба, если верить разведданным исенкинов, скрыто где-то в этом квадрате. Типа главари тут окопались. Вы не обрадуетесь, что Сумеречный самурай выходит из тени. Я знаю точно, наперёд: сегодня кто-нибудь умрёт. Я знаю – где, я знаю – как. Я не гадалка, я …маньяк!!!
Посредине прямоугольного в сечении тоннеля под забранным металлической сеткой окошечком сидит караульщик и тянет для собственного удовольствия какой-то до крайности заунывный мотив. Позади него затянутая сеткой железная рамка слухового окна, выставленная появившейся за ней фигурой, уходит внутрь, из тьмы со спины к успео протягивается рука в черной перчатке. Громко хрупает шейный позвонок… Часовой умирает в хорошем настроении.
– Один устранён! Я в квадрате Д-789, слева от бункера, – докладывает Романов, – Встану здесь и буду стрелять. Второй часовой встревожился, Вот он, вижу его! – Саня ловит кряжистого успео в прицел и нажимает на пусковую кнопку.
Есть! Он, гад, упал!
Ещё один готов! Как я его в полёте!.. Нет, это он в полёте, а я в пролёте. Понаставили тут караулов! Ах ты, сволочь!
– перекатываясь по выщербленному полу, Романов избегает бьющих в камень лучей и снимает третьего пирата, – Чтоб тебя десятеро в тёмном переулке!..
– «Цепь», слышите меня? Пошли, ребята! – торопит Романов своих, – Шевелитесь, Сумеречный самурай всю грязную работу за вас сделал!
Несясь дальше по тоннелю, Саня отпускает на свободу злое веселье, – Сумеречному самураю подвластны стихии. Он повелевает молниями! – короткий ствол «Ската» в нишу бокового отнорка извергает разряд жгуче-голубого цвета. в его раздвоившихся отростках пара чужих, вздумавших задать драпака, сотрясается истово, но недолго. Электрический шейк потанцевали, гады, теперь лежите, пока грудками праха не рассыплетесь… А этот тупичок очищен и кондиционирован. Жаль, сквозь забрало не проникает свежесть грозы, что несёт с собой Сумеречный самурай!
Бег, бег, щелкающие огненными бичами молнии из ствола, плавящие породу лучи в ответ. Чушка, чушка, думаешь, убил меня? Нет, я ещё здоровенький и крепкий! Чего фонарик не включается? Сказали мне, быстро! – нырнув в очередную нишу, Саня трясёт им, пока пучок света, метнувшись, не выхватывает из тьмы новый труп успео на полу. – Я убил его, но он чуть не убил меня! А по рации сообщают: успео убил Стэнли. Стэнли, я отомщу за тебя, если не умру сам!
Свернув в следующий короткий тоннель, Романов нос к носу сталкивается с кем-то. Нашивка наша, а сам кто? Вителли? Резво он сюда добрался! Я лучше бегаю, но он несравнимо быстрее меня плавает. Его позывной – «Бабуин». Свои, но спросить надо:
– Чего тут бегаешь?
– Местность изучаю,
– на бегу бросает итальянец, – С бухты-барахты никто не воюет.
– Я воюю. Бункер вон, в нём наших пока нет. Бегу, бегу, бегу!
– провякивает Саня в микрофон голосом Кощея-евнуха. – Пойду маньячить. Вит, за мной держись. Свистнешь, когда будет смешно, ладно?
Надо оттачивать технику беззвучного прыжка! – с тихим шлепком приземляясь посреди низкого зальца за спинами кучки пышно одетых успео, отмечает Романов. Ага, внезапное нападение на Чушкистан вызвало панику! Стремительно шагнув на зелёнорожих гуманоидов, парень делает короткий, почти незаметный жест, и окружившие его противники падают на землю, кто где стоит. Создалось бы впечатление, будто они упали по своей воле, если бы не перекошенные болью морды некоторых ещё живых, катающихся под ногами Сани. Вот оно, начинается – самое сладкое, из-за чего ни один космодесантник не может называть себя «бывшим»! Первый удар – и ты становишься таким зверем!.. Выживаешь на инстинкте самосохранения… Замечательное чувство!
Вителли приканчивает тех, кто не умер сразу. Познания медика в этом только помогают.
О, да тут кто-то желает спрятаться от справедливой кары? Иди сюда, мой зеленолицый друг! Мне за твоё хилое тельце премию дадут… Я богат! Нет?! Ушёл, ушёл, морда! Я в страшном гневе! Потому что я очень не люблю, когда прут вознаграждение, которое принадлежит мне. Догоню – точно убью!
Выскочивший вслед за удирающим успео в заднюю дверь штаба Саня прислушивается к характерным хлопкам. Роберто крадётся следом за ним к ответвлению тоннеля, вспыхивающему багровым. Мясорубка, бойня… для того, что творится в сокровищнице, некогда эпитетов искать. И всё это полдесятка наёмников-ппадамов устроили! Да, это не успео, не наглая трусливая шваль, собранная по кабакам и тюрьмам, ппадамы – истинные воины. Окровавленные, разбитые, изуродованные, они дерутся до последнего вздоха. Но и мужики из «Поллитры» бьются, как дьяволы.
– Там кто-то из «эмки» валит! Сейчас я их сниму, как дешёвых панельщиц. Панельщицы, – зовёт Саня ласково и свистит им из-за угла, будто собакам.
Два… три луча осыпают отпрянувшего космодесантника каменной крошкой. Короткоствольный «Скат» не выплёвывает молнию в ответ. Высунуться не дают. Вителли, привалившись к стене с противоположной стороны арки, понимает всё без слов:
– Зарядник?
– Опустошил весь,
– Саша дерзко и коротко усмехается, – Облегчать нужно жизнь.
– Мой тоже пуст. Но есть два запасных,
– итальянец отстегивает от пояса короткий ребристый пенал, – Лови.
Вставляя пойманный зарядник, Романов спрашивает Вителли, осторожно заглядывающего за арочный край:
– Чего, завалили?
– Не видно,
– сообщает Роберто.
– Твари! – с чувством оценивает Саня, скрываясь за углом…

…Потягиваясь, Романов вразвалочку вышел из жилого отсека посадочного модуля.
– Гроза, – глубокомысленно заметил он, – Викки не вернулась?
– Нет ещё,
– Вителли посмотрел на изнывающего связиста и разрешил, – Тюбик, сбегай, встреть её.
Широким фронтом неторопливо накатывалась буря, внутри модуля совсем нестрашная, покуда вместе с очередным ударом грома не влетел Тюбик, растрёпанный больше обычного:
– Викки нет нигде! И радиочип в её скафандре не работает… или работает, только… показывает не то!..
– В чём дело, Фернандес?!
– нахмурился капитан, – Я не слышу. Чего ты там сопли жуёшь? Докладывай по существу.
Сантьяго сделал над собой заметное усилие, его губы и голос перестали дрожать:
– Я не могу запеленговать Мяккиннен. Сигнал от опознавательного чипа идёт попеременно с разных сторон. Возможно, мой телепорт просто неисправен.
– Дай посмотрю! –
потребовал Вителли, который не мог допустить, чтобы сомневались в продукции корпорации «Треви», – Нормальный, – сказал он, понажимав кнопки телепорта, – Сигнал слабоват, но есть. Чего ты клевещешь на хорошую вещь?
– Наденьте скафандры,
– озабоченный капитан встал, – Рю, ты останешься, остальные на выход. Пойдём-ка, выйдем-ка, проверим-ка…

Почему-то в этот вечер мощнейшие вспышки природного электричества, опадающие со страшно посизевших туч, все, как одна оказывались нежного, светло-розового цвета. Но Викки этого не замечала. Она просто бежала. Неслась, после того как оборвалась неверная тропа, сквозь густой, колючий лесной подрост, больно стегавший по лбу и щекам, злобной мачехой вцепляющийся в волосы. Некогда было и вспомнить о том, чтоб включить силовой шлем скафандра. Виктория летела стремглав, видя и не видя в массах листвы древесные стволы, мелькавшие по сторонам. Мчалась, задыхаясь от изнеможения и ужаса, прямо навстречу Грозе Розовых Молний. Мяккиннен бежала, запинаясь о какие-то кочки и корни, пока не споткнулась о валежину и с разбегу не упала на колени.
Но юное, крепкое, не желавшее умирать тело поступило разумнее потушенного паникой разума. Не тратя сил на крик испуга, девушка, споро перебирая руками и ногами, поползла туда, где глаза угадали лаз в гуще веток кустарника. Гром ударил, мир проявился болезненно чётко, до последней, самой меленькой веточки. При свете этой молнии оглянувшаяся Викки увидела, что гнавшийся за ней жабовидный хищник не отстаёт, он совсем близко, метрах в пяти под титаническим деревом. Приподняв бесхвостый тощий зад, зверь собрался, наконец, скакнуть прямо на девушку…

Герметичные двери модуля выпустили четверых астролётчиков в проливной дождь. Подходя к огромному дереву в сотне метров от модуля, сразу за куполом силового колпака, четырежды просиявшего радугой пропуска, Романов сердито сказал:
– Не толпитесь, тут одному пройти. Вот дурында, напугала нас! – обходя ствол древесного монстра в четыре обхвата, Саня позвал. – Викки, обратно просочится, что ли, не можешь? Это всё ваша всеобъемлющая женская неловкость. Грудную панель управления заело?..
Сигнал, принимаемый всеми телепортами, получался уверенный, чистый. Но и в темноте нижних ярусов тропического леса, и тем более при свете сверкнувшей молнии было видно – в том месте, откуда он шёл, не оказалось никого. И ничего. Ни Мяккиннен, ни даже её скафандра. Только полоскали огромными листьями, заблестевшими от дождевых струй, разросшиеся под деревом кусты, да валялась груды обломанных бурями ветвей. Однако само дерево отчаянно голосило позывными Виккиного чипа. Передача шла прямо из ствола, будто из-под бугристой коры. Капитана продрало холодом – девчонка внутри?..
– Деревья-людоеды – частый элемент мирового фольклора, – интеллект всегда пёр из Вителли в самое неподходящее время, – И в классической литературе…
– Придержи язык. Отойдите все на десять метров.

Пятясь, Саня повернул регулятор шестиствольного плазмомёта и поднял турель повыше, примериваясь шестью лезвиями коротких очередей срезать древесный ствол там, где начиналась крона, после подсечь обрубок под корень, а там видно будет, как девчонку достать… Мрачный чёрный баобаб проиграл короткий напев индивидуального маячка Мякки и затих, скрипя ветвями. Мелодию же чипа издал его донельзя сучковатый собрат с противоположной стороны поляны. Четыре головы в шлемах одновременно повернулись туда… и налево, ведь сигнал пошёл оттуда, из патриарха лесов необъятной толщины… а потом из стройного по молодости стволика справа…
– Не от чипа радиосигнал! – дошло до Роберто, – Деревья попугайничают!
Именно этим они и развлекались, поочерёдно, дуэтами, квартетами и хором передавая скопированный сигнал. Природа богато себя обставила… – у Романова опустились руки, но он сказал то, что должен был сказать командир и руководитель экспедиции:
– Не разбредайтесь. Будем прочёсывать лес.
Прочёсывать… для того, чтоб прочёсывать, народу должно быть в десятки раз больше… надо как минимум выстроится цепью, а они, всего-то вчетвером, идут гуськом, потому что иначе никак. Слева страшенный бурелом, скользкий от ливня, перебраться поверх него можно только с альпинистским снаряжением. Или с антигравами… которые не работают. Справа валежник, будто нарочно уложенный, накрепко переплетённый лианами – плотина да и только. Придётся обходить неудобье по краю поляны…
Местный Перун решил славно поохотиться – несколько раз, поджигая траву, молнии ударяли в землю в опасной близости от людей. Под громовые раскаты, со вспышками, не успевающими гаснуть, в лес углубились на без малого девяносто градусов левее тропы, где деревья росли пореже. Слабеющие трели не смолкали в шлемофонах, отметки пеленга пульсировали отовсюду. Поди-ка найди девчонку на такой громадной территории, сплошняком уставленной живыми ретрансляторами!.. – отчаивался Романов. – Ладно, если они всего лишь отражают код маячка Виктории. Тогда в принципе возможно из миллиона отражений выделить первоначальный импульс и установить местонахождение Мякки. Но что, если проклятые брёвна с корнями просто однажды сымитировали и теперь воспроизводят сигнал, источник которого давно не существует?.. Ох, нет, лучше об этом не думать. Не найдём Викки – попалю с орбиты эти лесные массивы к такой-то матери! Ни одного эколога тут, слава Богу, близко нету, жги хоть полматерика…
– В эти леса туры надо продавать, – словно отвечая на Санины мысли, Роберто перекрикивал гром, до осатанения раздирая руками сплетённые лианы, а самые прочные из них рассекая резаком, – Агрессивная среда джунглей, экстремальная робинзонада без технических средств ориентирования… Богатая публика валом повалит. Чёрт, сигнал слабеет. Похоже, теперь у меня и правда телепорт отказывает… Саш, твой тоже?
– Сдох минуту назад. Тюба, у тебя?
– Не работает. Вообще...
– Сантьяго сделал ладонь козырьком, – Вон, под тем деревом что-то светлое! Давайте туда…

Викторию Мяккиннен опять спасло чудо. На её коротком веку счастливых случайностей попадалось мало, зато их скромное количество с лихвой возмещалось размерами.
В огромное дерево, у корней которого остановился упорный и хладнокровный, а вернее – холоднокровный, преследователь Викки, ударила молния. Она, не торопясь, вытекла из тучи мгновенной огненной рекой, вся целиком, до последней капли. Ярчайшая вспышка засветила небо, ставшее не розовым уже, а ослепительно белым. На этом фоне силуэт исполинского дерева тоже увиделся разветвлённой чёрной молнией, перевёрнутой, исходящей снизу, из земли. Две молнии – небесная белая и чёрная земная, встретились на неправдоподобно долгий миг, сцепляясь и переплетаясь отростками. Раздавшийся вслед за этим громовой удар получился такой мощи, что небосвод просто обязан был треснуть и осыпаться вниз дождём дымчато-хрустальных осколков. Но он как-то уцелел.
Викки присела, в ужасе зажмурилась – пушечный грохот, катящийся сверху, оглушил её. Но раскаты ещё не начали затихать, когда гром невидимого камнепада перерос в натужный скрип и громкий треск – горело дерево, дерзновенно встретившее небесную молнию, желая сравниться с нею, и побеждённое в неравной борьбе. Размочаленное, расщеплённое мощнейшим разрядом почти сверху донизу, теперь оно пожиралось огнём. Жабовидный хищник, имевший глупость остановиться под ним, рухнул, как подсечённый. Кроме резкого запаха озона понесло палёным. Обуглившаяся туша жабищи тоже задымилась – Викки это увидела, потому что глаза у девушки открылись сами собой. Надо бы радоваться, но Мяккиннен слишком напугал беспощадный небесный свет, опять переполнивший изломанную, острую жилу молнии совсем неподалёку. Сейчас грохнет!… – вновь сжалась Викки. Страшный удар грома, действительно, потряс небо и землю, но уже двумя секундами позже.

Штормовым ветром тучи разнесло быстро. Пылающее солнце просто упало в море, заката, считай, не было. Поисковая команда выбилась из сил. Брели до самой глухой темноты, почти внезапно опустившейся, и даже некоторое время после, а от модуля отошли совсем недалеко – километра на четыре.
Саня всё чаще останавливался и оглядывался. Ночное светило на ущербе давало мало света, и ещё меньше его доходило вниз, через плотную, почерневшую сейчас завесу ветвей и листьев. Стена деревьев не пропускала вглубь леса постепенно слабевшую бурю, которая лишь ерошила вершины древесных исполинов. Их постоянный шорох не заглушал других звуков – на лесных ярусах и в буреломе, через который то и дело приходилось продираться четверым уставшим людям, несмотря на ночное время, что-то неугомонно трещало, цвиркало, свиристело, посвистывало и похрипывало. То ли насекомые, то ли птицы, то ли ящерицы, то ли лягушки, то ли вообще неведомы зверушки шумно жили своей непонятной жизнью под покровом ночи и не желали успокаиваться.
Луч фонаря упёрся в очередную стену из поваленных давним ураганом полусгнивших брёвен, оплетённых алчно вцепившейся в них мелкой, но на редкость колючей растительностью. Не доходя до завала, командир осветил столбом яркого света изгрызенную шипами и неудачными поисками чет¬вёрку, остановился, коротко приказал:
– Всем вернуться к модулю!
Синие глаза Тюбика, и без того большие, стали величиной с блюдце:
– Зачем?
– Спать!
– устало отрубил командир.
– Как спать?.. А Викки?.. Она же… Мы же… Мы будем что-то делать?..
– Ждать. –
Саня видел отчаяние Фернандеса, но не мог разводить антимоний и истерик, – Ждать рассвета. До утра нам всё равно её не найти. Вчетвером весь лес нам не обшарить. Мы одни на этой проклятой планете.
– Слетаем на «Орёл»! Привезём ещё людей!
– выкрикнул Тюбик.
– Взлететь-то мы взлетим, а как обратно сядем? – подал голос Вителли, – При всём уважении к Сане как пилоту, без навигационных приборов, в темноте, мы едва ли сможем приземлиться точно в это же место. А каждый километр погрешности – это минус один шанс для Викки.
– Ты, что ли, точно модуль посадишь?
– окрысился Романов.
– Не посажу, – признал Роберто. – Даже я.
– Тогда я сам!
– почти со слезами крикнул Фернандес, – Один пойду искать!
Сантьяго рванулся под чёрный полог ночного леса. Саня молча придержал его за плечо, запрещая идти туда. Роберто просто шагнул вперёд и загородил собой еле заметную боковую тропинку, протоптанную, вернее, проломанную в непролазной и опасной даже днём чаще какими-то громоздкими, могучими существами. Юный связист попробовал оттолкнуть Вителли, но… бодался телёнок с дубом! С таким же успехом можно было толкать прибрежную скалу.
– Пустите! – он ударил обоими кулаками в грудь второго пилота. Тот крепко прижал его к себе. Тюбик воткнулся лбом в то место, куда только что стукнул, и по-мальчишески всхлипнул.
Даже на то, чтобы вылезти из чащобы, потребовалось немало времени. Шипы на кустах, казалось, ковали и закаливали микроскопические гномы, настолько прочны и остры были колючки. Ветки норовили хлестнуть по глазам, и если бы не забрала лёгких скафандров, зрячих в поисковой команде не осталось бы.
Наконец они вывалились на свою «родную» пустошь. Лес всё так же угрожающе темнел сзади. Модуль выглядел спящим холмом со слабо светящимся входом. Ветер, разогнавший тучи, не успокаивался, по-прежнему вздымая волны. Вид ночного моря впереди напоминал зловещий негатив: небо – чёрное, а озарённый местной луной пенный океан – серебристо-белый…

Вторник, 19 августа, 2649 г.

…В режуще-белом, мёрзлом, размывающем свете камеры Жанны снова нет. Шипящие раздвижные двери отделяют пару оставшихся снаружи охранников от Ван Ломмеля. На длинном лице Йена застыло изумление пополам с испугом. Он оторопело идёт по проходу между нарами. Руки у Скиннера заработали, и космонавигатор, извиваясь, будто под вертикальной бронеплитой, поперёк груди прижимающей его к узкому белому мату, сползает к его краю и дотягивается пальцами до подола белого одеяния астроинженера:
– Йен, что происходит? Йен?
– Спокойно, Рэй. Всё в порядке. Сейчас вернётся твой доктор. Рики, помоги, он упадёт так.

Вдвоём со спрыгнувшим с верха нар техником Ольгадо они укладывают на прежнее место съехавшего раненого. Ван Ломмель поскорее отворачивается от его лихорадочно блестящего взгляда, садясь на нижнюю лежанку напротив.
– Наших видел, – заговаривает Йен, еле дождавшись, пока веки тяжело дышавшего Скиннера опустятся, – Тостобаева, Окияму, Аниту Рамирес. Встретились в коридоре мимоходом. Их в соседней камере держат. Они сказали – Сенье умер от ран. Думаю, в какой-то мере Уэйду повезло…
– Ты что болтаешь?! – обрывает его Рикардо, показывая глазами на вздрогнувшего штурмана.
– Во всяком случае, капитан стрелков скончался. – Йен машинально понижает голос, но камера мала, и Рэю всё отлично слышно, – В первую же ночь перелёта на Иинглу.
– Когда точка с его именем погасла?
– секунду Рики скорбно молчит, – Как думаешь, почему инги всё-таки оставили единственный идентификатор у Дюран?
– Откуда я знаю? Погоди, не о том речь. Я ещё кое-что видел,
– трудно говорит астроинженер «Ётуна». – Проходил мимо открытых дверей и видел. Людей, лежащих голыми на столах.
– Кто-то ещё из наших? –
так и подскочил техник.
– Нет. Вроде незнакомые. Мужчины, женщины… Я никого не узнал. Мне не мешали смотреть… даже наоборот, но было страшно неловко. И стыдно, и жалко их… – наклонившись к собеседнику, Ван Ломмель договаривает почти шёпотом, – Знаешь, Рики, что-то мне подсказывает: скоро и мне, и тебе, и нам всем вот так же лежать на столе нагишом…

Викки присела на землю под самым толстым деревом, спиной к ребристому стволу, обхватила колени руками, сжавшись в испуганный комочек. Она сидела напряжённо, как натянутая струна, слушая непонятные шумы, шорохи и вопли ночного леса, кишащего невидимыми в душной темноте тварями. Каждую секунду ей казалось – из этой густой, почти осязаемой тьмы прямо сейчас к ней кто-то подлетает на бесшумных крыльях, подкрадывается на мягких лапах, подползает неощутимо, раздвигая кусты. Казалось, сразу всех неизвестных хищников этих страшных джунглей звал к ней неутолимый первобытный голод. Она чувствовала себя затерянным в чащобе мышонком, жалким и беспомощным комочком живой плоти, теплый запах которого сзывает бесчисленных охотников.
Много бесконечных часов она провела так, вглядываясь в чернильный мрак, несколько раз вскакивала, надеясь увидеть издалека правильные световые круги ярких фонарей астролётчиков, идущих цепью. Но всякий раз крик замирал на её губах – оказывалось, что это красные и зелёные отсветы в зрачках разгуливающих вокруг хищных зверей или зыбкие огоньки танцующих в ночи светляков. Только звёздный хоровод мерно кружился над головой, но и звёзды здесь были чужими, холодными, равнодушными. Их извечное движение, одновременно видимое и невидимое, завораживало…

…Она просыпается оттого, что в бабушкиной комнате, за стеной, опять зашебуршало. Там теперь почти всегда скребётся и постукивает. Девочка снова закрывает глаза и сглатывает густую горькую слюну. Очень хочется есть, тоже как всегда. Не вставая, она проводит по правому боку, но в кармашке замызганного ситцевого халатика в клеточку больше нет вякуяу – последний попорченный плодик она догрызла вчера днём. Викки чуть слышно скулит в тоске. За стенкой стукнуло громче, и она испуганно замолкает.
Голодная резь в желудке становится нестерпимой. Девчушка откидывает кисло пахнущее, загрубелое, с засохшими пятнами рвоты одеяло, и поднимается с кровати, по привычке нашарив розовые тапочки с помпонами. Её качнуло в сторону. Кружится голова от слабости, подкашиваются ноги. Несколько раз случается ей опуститься на четвереньки – так легче долезть до выхода из детской. Медленно, по стеночке, Викки пересекает коридор и прихожую, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать вони из столовой. Там на полу – мама, папа и братик Кими. Добравшись до входной двери, малышка прижимает грязную худенькую лапку к сенсору замка и не скрипнувшая дверь пропускает её на крыльцо.
На улице воздух ненамного свежее. Догнивает древесная листва, в один день обвалившаяся на землю ещё зелёной и сочной. Дотлевает почерневшая, сырая трава. Пошатываясь и оскальзываясь на не успевающих высыхать тротуарных плитках, чтобы не упасть, то и дело цепляясь за мокрые штакетины забора, поражённые той же порчей, уже изглодавшей стволы и ветви деревьев, Викки ковыляет до садовой калитки. Налегает на неё всем лёгоньким телом, и выбирается на улицу вымершего посёлка. Оглядывается боязливо на оба конца переулка – пусто. В переполненных водой канавах по обочинам – никого. Можно двигаться дальше.
Прежде нарядный, словно сахарный пряник, крошечный городок Сампо четвёртую неделю окутывает тусклый серый свет и тошнотворный запах тления, забивающий ноздри. Но, невзирая на него, всё существо Викки просит пищи. Она бредёт вперёд, стараясь держаться середины улицы. Путь опасен, приходится всё время озираться. В доме напротив что-то громко шуршит, возится. Девочка бросается в сторону и рыбкой ныряет за усыхающий куст свальника. Падает ничком в глинистую жижу, затаивается, замирает. С веранды Леппенненов через выбитые стёкла доносится топот маленьких когтистых ног и яростный писк – над мертвецами дерутся крысоподобные ырыусы.
Во дворах неубранные трупы объедают выжившие зномму – местные земноводные, крупные, около метра длиной, больше всего похожие на острозубых тритонов, по которым проехался асфальтовый каток. Они лежат плоскими головами в лужах, покрытые глазурью блестящей слизи. Сползаясь, они лениво копошатся в жидкой грязи грунтовой дороги, раскисшей под непрекращающимся дождём. Их скользкие туши всех оттенков зелёного и коричневого беззвучно раздвигают гниющую ботву в огородах. Они всегда передвигаются группами. Нападают тоже. Поэтому может кончиться плохо каждая вылазка на дальнее поле за вякуяу. Мелкие, незрелые плоды покрывает пушистая жёлтая плесень, но если обтереть о подол, некоторые из них ещё можно есть.
Промокшая, перепачканная размокшей глиной Викки поднимается, встаёт на колени. Сухие прутья свальника усажены твёрдыми ягодами мертвенного, желтовато-белого цвета. Они кажутся муляжом из неокрашенной матовой пластмассы. Девочка знает, что они несъедобны, но руки сами тянутся к ветке. Ягоды сыплются градом, как бусины с порванной нитки. Уже плохо понимая, что делает, Викки трясущимися пальчиками вылавливает жёсткие шарики из грязи, собирает их в горстку, чтобы от-править в рот… и тут же, плача, выплюнуть. Горечь, гниль – невозможно проглотить!..

Отредактировано Рэймонд Скиннер (29-07-2012 20:46:06)

+2


Вы здесь » Приют странника » Стихи и проза » БЕЗДНЫ И ЗЕРКАЛА