Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Окрестности » Аллеи парка


Аллеи парка

Сообщений 61 страница 89 из 89

1

Каменные ступеньки, словно нарочно проложенные чуть вдали друг от друга, ведут посетителей вглубь тенистого сада. Растущие вдоль своеобразной лестницы кусты и старые деревья создают таинственно-романтическую атмосферу.

http://se.uploads.ru/0ul2c.jpg

0

61

Пусть. Делает что хочет. Одно дело - принять одежду из рук  почти что близкого, разделить с ним тепло и касание, а совсем другое - обнаружить, что тобою воспользовались и управляли, словно игрались. Нет, Рагни никакого касательства с этим плащом не желает иметь, - и так не замерзнет, наверное.
- Если молчать хотел - зачем звал?
Нордик наблюдает за тем, как ДАЛ ворочается, устраиваясь удобнее на пне, но больше совсем уж не расслабляется - дома подумает. В том самом доме, где много дружинников и эта тварь, вздумай он его притащить внутрь, сможет считывать всех, кого только захочет.
Вообще-то арии, поимевшие всею цивилизацией богатый опыт столкновений с любителями отслеживать содержимое чужих голов, давно и прочно научилсь пассивно от чтения защищаться и вытянуть из хорошо подготовленного ария какой-то секрет, тем паче тот, что нужно не выдать... и для ГОРНов не всегда было задачей простой, иначе не было бы никаких восстаний и борьбы за независимость вовсе. Да и сюрпризов никаких нордики не приподносили бы. Проще всего было думать об одних вещах и категорически не думать о других - тот самый квест "не думай о голой обезьяне", вызывавший такие проблемы у землян, был проходной задачкой для ария среднего зигойгерного возраста. Примерно этим Рагни сейчас и занимался - но "закрыться" совсем значит спровоцировать на излишний интерес к тому, что так тщательно пытаются скрыть, поэтому вовсе уж думать Рагнар не перестал, он только перестал думать о неположенном.
Вот, к примеру, откуда бы этот... ДАЛ знает их язык? Что значит "могу послушать, даже если будешь молчать"? А если про это не думать? Вполне себе тема для "напряженных и тягостных" раздумий и показательной демонстрации заметной тревоги.
"Они любят видеть, что их боятся и уважают", - говорил инструктор по "разумным расам" на курсе подготовки, - "любят ощущать превосходство",
- Skriðdýr? Úti var einn. Hversu margir það gæti verið? Hversu margar eru þá hingað?

+3

62

Неудачные дни бывают у каждого, но сегодня Безошибочный явно вознамерился поставить личный рекорд по числу проколов. И делал-то он не то, и говорил, плохо просчитывая последствия… головой, что ли, все-таки стукнулся? Так ведь нет, косячить  начал еще до забавных падений и уморительных кувырков… Остается утешаться банальным доводом – не ошибается тот, кто ничего не делает.
– Моя… – Тлан запнулся, подбирая слово, и снова себе подивился неприятно, поморщившись внутренне – раньше косноязычие не входило в число его недостатков. – …вера велит помогать тем, кто нуждается в помощи, даже ценой собственной жизни. Мне показалось, что с тобой случилось плохое что-то, однако я мог ошибиться.
Отчуждение и тревога – вот что теперь исходило от Рагнара, отчетливо, будто знобким северным ветром тянуло. Закрылся, – Тиат сокрушенно вздохнул. Опустил взгляд, забыв, кажется, вообще о том, что не один в лесу, в сымпровизированной природой беседке, на пне, спохватился вдруг, зашарил в кармане плаща на коленях, сперва в одном. Потом, со все более обеспокоенным видом – в другом. Нащупал маленькую связку слабо звякнувших в пальцах ключей, просветлел лицом, даже едва заметно улыбнулся, засовывая их обратно.
Он напряженно размышлял, не обращая внимания на мелкую эквилибристику дум ария – там не было ничего интересного, а Га-рина занимал вопрос куда более серьезный – не напугала ли золотоволосого красавца одна небезызвестная ДАЛийскому жрецу зубастая, но необратимо бесхвостая сладкоежка. По всем признакам, вроде приснопамятной попытки ограбления кабинета Главного куратора СПИЗ, у Тори приближалась линька, так что очередную злую шалость этот мелкий ходячий Хаос вполне мог провернуть и в таком варианте. Или…
Светлые брови Ти сдвинулись опять – вторая версия казалась еще более вероятной.
ДАЛы не лгут.  
– Я не знаю, сколько их здесь всего. Точно, сам, я видел троих. – Хранитель качнул  головой. – Одну самку я отлично знаю, вторая… появилась недавно.
Золотистое свечение древесно-лиственного декора, чуть потускневшего, снова наливалось теплым сиянием. Ти наклонился с пня чуть вбок, потянулся, прихватывая пальцами за длинный черешок, большой кленовый лист, таким же образом подтянул еще один, потом, аккуратно положив свернутый плащ обок на землю, и вовсе привстал с украшенного мелкими годовыми кольцами сиденья, чтобы тут же присесть на корточки, собирая золотые и багряные листья в букет – черешок к черешку. Убрал отдутую ветром седую прядь со щеки, взглянул на Рагнара пристально:
– Ты заплетаешь косу? Говорят, у моей матери были длинные волосы… 

Отредактировано Тлан Тиат (09-09-2013 02:41:55)

+1

63

- Нечасто. Слишком короткие, - Рагнар покосился и почти слышно так фыркнул. Наверное это у "старших рас" такое воспитание - чтобы узнать то, о чем узнать хочешь, сперва запутать собеседника, влезть в доверие, поугрожать, понападать (а иначе арий копошительство в собственной голове и не рассматривал), предать, покаяться, огорчиться, сесть на пенёчке и снова пойти на второй круг. Просто как в древнем каком-то эпосе, а не здесь, рядом, на пне сидючи.
Хотя пень, это тоже вполне себе как в эпосе: сел он на пень долголетний, времени кольца попрал он - задом, и алчно в кармане связку нашарил отмычек... Нет, всё же ДАЛ на эпического героя вроде мудрого карла или коварного трикстера не тянул, а что не по-человечески... так нелюдь же, чего от него хотеть? Вроде хотя бы старается... сейчас, вон, снова на кривой козе поехал - Брини даже развернулся, чтобы видеть теперь этого... ДАЛа. Чего он только хочет - это Рагнар уловить никак не мог. Тем паче, когда Тлантиат так смешно говорит на его языке - без кённингов: прямолинейно, немного... топорно и не очень понятно.
- Я днём-до-прошлого-дня встретил одну ógeðslegt snákurinn blóðugum, - выплюнулось почти ругательством, но это - точно не тайна, - и у неё уж точно был хвост, хотя skriðdýr подлые, могут и за женским обличием мужа прятать. Но хвост - был, я за него... потрогал. Потом было нехорошо, потому что меня не выпускали. Нехорошо было, - глаза нордика мстительно потемнели, пока он припоминал подробности этого самого "нехорошо", - а потом я спал. И когда проснулся - стало хорошо, словно бы нашелся смысл. Как будто... Í baksýn fjöllin há,
snævaþaktir tindar rísa. Fagur sjón að sjá og norðurljósin allt upp lýsa. Fögrum skrúða landið skrýðist slíkum vetrarnóttum á. Flækingsgrey eitt úti hírist, vosbúðin hann kvelur þá.

Забрать мешающие листья из рук ДАЛовых и, пристально теперь глядя, спросить главное:
- От чего из этого ты собрался мне помогать ценой собственной жизни?

процитирован стих с общим смыслом "как прекрасен этот мир, посмотри..."

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (09-09-2013 12:32:31)

+3

64

Встретил кровавую змею. − Тлан аж внутренне застонал, прищурившись недобро, − Значит, все-таки Торлауг… у нее темно-красный окрас чешуи, стало быть, эта именно мелкая гадина довела нордика до умопомрачающего ужаса. Ох… лично поотрывал бы ей не только руки, − совсем недавно спасавший и юную самку ГОРН (вопиющий для рядового ДАЛийца поступок!) от в какой-то мере справедливого и членовредительного наказания за чисто подростковую дурость, ДАЛ начал был медленно, очень медленно закипать, но… тут же пришлось вносить срочную корректировку в собственные поведенческие реакции – к тому принудили дальнейшие слова Рагнара о хвосте.
Крылья, ноги… главное – хвост! – после поездки на Алтай в необъятной памяти Хранителя иногда всплывали покуда неупрядоченные разумом фрагменты современного фольклора заинтересовавшего его народа, вот, например, фразочка из рисованного фильма потянула за собой еще и услышанную на городской улице считалочку:
Внимание-внимание,
Говорит Германия!
Сегодня ночью под мостом
Поймали Гитлера с хвостом.
Нет, не Тори… а «кровавая змея» − просто поэтический образ… ох, уж эти скальды, ох уж эти сказочники.
Дивно, однако, что сразу сказал оно про эту пятую «ногу»… иль «руку»?.. Неважно – конечность,
− Тиат задумчиво повертел за ножку очередной поднятый с земли лист, не менее задумчиво провел его золотой, прохладной, гладкой, влажноватой пятерней по губам. – Будто прочел мои мысли, но это совсем невозможно, поскольку…
а) среди ариев нет псиоников вообще;
б) я не снимал телепатических щитов.
Как же он хвост пресловутый потрогал? Занятно… вот уж, наверное, чуть не оторван тот был… ненароком. Лиза, да, Лиза… она довела бедолагу до ручки. Вотан решает… а вотан наслала принцесса.

− А сейчас? – испытующе взглянув искоса-снизу, мягко спросил Хранитель. − Сейчас тебе хорошо?
Плавно встав с охапкой листьев, Тлан внимательно дослушал, долгий строй стихов гортанных говорил ему о многом. Оттого, что он услышал, стало очень больно сердцу, потому что страшно видеть, как сгорает обреченный – будто мотылек чудесный радостно летит на пламя.
− Должно быть, − раздумчиво ответил Ти, безропотно отдавая празднично-яркие листья, − от того, что ты выгораешь слишком быстро. Сколько раз ты был во власти вотана?

+1

65

- А сейчас - хорошо. Радость затихает, но так надо: чтобы ярче были праздники, нужны будни.
Арий и не знал толком, как ещё это объяснить, а к словоблудию приучен не был. Зря всё же ДАЛ сокрушался по поводу скальдов - это и не скальдическое было вовсе, а просто привычными кеннигнами вросшее в самый разум - основа (одна из) культуры нордиков, когда каждое сочетание слов порождает больше сцепленных жёстко образов, чем любая тирада. Всё отчего? Оттого, что картинки в книгах - общие, и песни - общие, и стихи выучены - одни. Оттого скажи только А и в голове сразу же возникнет Б - в этом и сила универсального этого языка (метафоричный шифр сложно со стороны разобрать, если ключом к нему - много лет обучения, а не потрёпанная книжка) и слабость, потому что как объяснить кратко и емко свои мысли тому, для которого "азиаты мы" - не единственный парный ответ к "скифы мы"? Рагнар не знал. Даже приблизительно не представлял себе, сколько информации теряется из его речи при переходе на чужой язык и сколько ещё теряет ДАЛ уже услышанного, отражая в себе-понятных терминах. Да и не задумывался, на самом деле - просто чуял, что тот не особенно хорошо его понимает, хоть и на том же чужом языке говорит.
Надо постараться говорить с ним ещё проще. Только как? Ведь сам спрашивает, а сам...
- Вотан был в моей власти один раз, днём-до-прошлого-дня. Но ты сказал, что этот день был трижды днём назад. Мрачные сны я видел, - тяжело произнес он, - но теперь чувствую, что пробудился.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (11-09-2013 00:32:12)

+5

66

В общем, ДАЛ мог бы и не спрашивать – эмоции Рагнара были чисты и беспримесны, в отличие от дум, которые арий пытался, отчасти даже успешно, усложнить, спутать и отвести. С чувствами всегда легче иметь дело, чувства не лгут (как ДАЛы, да! – Ти внутренне хмыкнул), и вопрос Хранителя имел только одну цель: понять, как воспринимает скальд то, что с ним происходит. Радость стихает… – сам этот  факт был для Тлана попросту очевиден, в буквальном смысле – он видел, как тускнел холодно-золотой ореол, и даже приложил к тому немалые старания. А вот то, что объективное несчастье, сладким, хмельным ядом опаивающее, сверкающим лезвием подтачивающее, для него прекрасно, желанно, праздник… это было важно. Га-рин узнал бы об этом и сам, правда, чуть позже – ведь деликатного проникновения в сознание Тиат не прекращал даже на время принудительных акробатических номеров. Но иногда проще спросить… Страж действительно был счастлив и ясен, будто погожий осенний день, будто стеклянный бокал с золотистым вином.
Жреца охватило смятение – такого в его практике еще не бывало; избавлять страждущего от страданий – естественно, спасти несчастного – нормально. Однако Бринъюльф чувствует себя счастливым, а как спасать от счастья? Да и есть ли у кого-то такое право? Тем более, что Ти знал: вотан – неотключаемая функция, даже ДАЛ не в силах освободить от него. Так, может, милосерднее оставить ария таким – радостно идущим по своему гибельному пути?
Нет. – Пара-тройка неловко выпущенных из рук листьев, плавно покачиваясь, переворачиваясь и шурша, падала к белым кроссовкам Тиата. – Нет. Все пути ведут к смерти, но тот, на который встал Рагнар, слишком короток и лжив. Долг Хранителя предупредить об опасности и о возможности ее… не избежать. – Хранитель на миг отвел взгляд от глаз нордика, впервые почувствовав стыд за собственное бессилие. – Но я могу сделать так, чтобы он в упоении хотя бы не несся стремглав ей навстречу. Нужно только объяснить ему, не напугав, не наставительно-дидактично…
– Ты знаешь, почему эти листья так прекрасны сейчас? – мягко спросил Тиат, вкладывая в руку скальда остаток букета. – Почему они золотые?

Отредактировано Тлан Тиат (11-09-2013 02:09:47)

+2

67

- Потому что осень же, - ДАЛ все же своего добился - теперь арий смотрел на него внимательно и... участливо, почти как на тяжкобольного ребёнка, которого можно вылечить, если только правильно поить и дать пропотеть под одеялом.
- Осенью листья желтеют и краснеют. Опадают. У каждого листа становится свой цвет. Потом идёт зима. А потом листья родятся вновь.
Кратким, очень кратким экскурсом в порядок вещей на этой планете. Странно, что он спросил, но, с другой стороны, Бриньюльф слышал, что у других рас и землю не пашут и зерно не сеют, может этот Тлантиат и не знает, чем осень отличается от лета и почему опадают листья. Для Рагнара - фермерского сына, уроженца хлебосольной Берканы глупее вопроса и не было, наверное, но синелицый мог и не знать. Кто их там знает, этих инопланетников?

Подаренное, впрочем, арий бережно принял, пряча-заправляя за ухо, чтоб рук этим не занимать, а сам, поудобнее устроившись, в ответку осторожно спросил:
- А ты не знал?

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (11-09-2013 20:20:11)

+3

68

Право, если бы ДАЛ уродился существом менее уравновешенным и более эмоциональным, он бы, должно быть, просиял не менее ярко, чем в его восприятии еще совсем недавно лучился арий – простые слова, сопровождаемые пристальным, пусть и жалеющим взглядом, означали маленькую, но очень желанную победу: достижение цели, скромной, но очень важной. Взаимопонимание иногда – штука очень трудная, даже при условии некоторого… взаимопроникновения. Ранг Хранителей идет после освоения функций Искателя и Наставника, а значит, освоенные на этих ступенях жречества навыки остаются в духовном багаже навсегда. Однажды Ти услышал от Га-рин Атл памятную фразу: «Наставник – это тот, кто способен передать знание через образы». Не исчерпывающее, конечно, определение, но доля истины в нем, несомненно, присутствовала. Как инструмент заинтересовывания и привлечения внимания, образная система была незаменима, (особенно когда принципы мышления так отличались, что никакая телепатия не имела решающего значения), необходимо только правильно подобрать общепонятные образы. И, кажется, Тлан в этом преуспел – теперь, когда общая отправная точка определилась, с мертвой точки должен бы сдвинуться и воз проблем в понимании друг друга.
– Листья опадают, потому что осень, да. – Тиат слабо улыбнулся, не отводя взгляда от вдохновенного лица Торнбьернсена. – А красив каждый лист осенью, ярок, виден издалека, потому что он гибнет. Зима, прежде чем погубить, зажигает листья золотом, делает воздух таким прозрачным и сладким, ты чувствуешь? Тьма делает небо ясным, перед тем, как покрыть его. Осень тоже кажется радостным праздником, но эта краса и ясность – признаки смерти.
В словах и тоне ДАЛийца звучала горечь, тонкая, легкая и всепроникающая, как пряный аромат опавшей листвы. Ти снова бесстрашно протянул руку и поправил подрагивающий  на ветру резной лист с багряными жилками и крапинками над ухом Стража:
– Я не хочу, чтобы осень твоей жизни наступала так быстро. 

+1

69

Бессмысленное лирическое отступление...

Шумел куст. Вокруг, словно опомнившись и стремясь наверстать упущенное, начала гомонить птичья мелочь, перекликалась звонкоголосо и скакала по веткам пушношарая яркопёрая когорта обладателей коротеньких хвостов. Мир вокруг оживал, даже ветер, казалось, проснулся и начал поддувать прямо в проплешину куста, теребя за волосы, упавшие листы и застрявшие в сплетеньях колючих веток пушинки. Всюду начинала кипеть жизнь и откуда-то свысока, из утренней странной сини неприлично яркого неба, начало доноситься далекое, едва различимое даже в тиши непроснувшегося дня бурчание первого утреннего самолёта.

- Но я же не лист. Я - арий...
Брини молчал, обернулся, словил в свой взгляд ДАЛов и смотрел долго-долго, словно читал книгу...
- Или лист? Даже если я лист - я не увижу этой осени и не смогу её отличить. Если я лист, разве кто-то может отменить осень? А если я не лист, это не моя осень.
Скальд не шевелился, но настроение его поменялось ровно так как одна осень, задумчиво-лирическая, прозрачная, сменяет другую - яркую и звонкую.

Бессмысленное лирическое отступление...

Всё так же укоризненно шелестел куст. Утренний ветер, пробравшийся в самую проплешину колючих зарослей, теребил застрявшие в ветках пожухлые полумёртвые листья. Где-то далеко просыпались дороги и слышалось раннеутреннее урчание первых моторов. За спинами говоривших просыпались дома, а в них - люди, для которых осень - всего только осень: красочное буйство перед надвигающимися снегами, надёжно укрытые одеялами палых и мёртвых листьев кровли мирных домов.

+4

70

А осеннему утру, проникающему даже в этот укромный природный зал, не было никакого дела до забот более-менее мыслящих существ, относились ли они к людям, искони эту небольшую, но прекрасную планету населяющим, к ариям, исстари роднившимся с ними, или вовсе к бледнолицым… братьям, да, тех и других, старшим, правда, значительно – ДАЛам. Осеннее утро веселило птиц, еще не улетевших на юг, а скорее всего, остающихся зимовать в этих горных лесах, оживленно тормошило листву – на самом-то деле еще совсем не настолько позолоченную, как в этом зачарованном далийским жрецом кустарниковом гроте, рокотало деловито и бодро крохотным бипланом в сосуще-синем небе, непонятно когда таким и успевшим стать – ведь только что, кажется, было туманно и пасмурно.
Не верно и некрасиво, не достойно старших, что мы присвоили право понимания мира и принятия его совершенства во всей его многогранности себе только. Младшие расы не менее мудры, − с горечью, той же самой осенней терпкой горечью понял Тиат, слушая увенчанного кленовыми листьями Рагнара и глядя в его глаза. – Их мудрость по-детски проста и прозрачна, как воздух этой волшебной в своей красоте поры.
– Ты лист, и я лист… мы все листья, – ладони Тлана легли на широкие плечи нордика – ласково, чтобы почти сразу скользнуть вниз по груди.
И у каждого из нас своя осень… вот только наступит она в разное время, – ДАЛийцу внезапно, впервые в жизни стало почти до слез стыдно за то, что он может прожить еще сотни и сотни здешних годовых циклов, в то время как Брин…   
Он примет свою судьбу, даже если поймет, какова она, − внезапно дошло до Хранителя, вместе с волной чистой и светлой печали. – ГОРНы все-таки создали совершенство из своих подопытных… жестоким способом, своеобразное совершенство, но им нельзя не любоваться, пусть и с замирающим от тоски сердцем…
– Я не смогу отменить твою осень, – у жреца сжалось горло, однако все же он старался говорить ровно и внятно, – но ты сам, зная об ее приближении, можешь… подготовиться и оттянуть ее наступление.

Отредактировано Тлан Тиат (22-09-2013 17:27:58)

+1

71

- Хорошо. Расскажи мне про осень, Гебо.
Нет, Рагнар не изменил себе, даже не переменил мнения, просто вспомнил, заглянув в копилку мудрых сказок своего народа, чем грозит отказ от такого знания, что потом становится с тем, кто отвернулся в начале пути от такой помощи и чем платят друхти за безоглядное упрямство таких своих командиров. Не обещал поверить, но выслушать пообещал, вспомнив и взгляд Скари - давний и тёмный, полный сомнений; - и аккуратные движения Асмунда, когда тот домашние подарки разворачивал; выражение лица Исгера вспомнив и звонкий голос Тидрека, поющего бесшабашно-бессмысленную песню "из местных"; а пуще всех их вспомнив Магнара, которому поздно было уже слушать или не слушать мифическое существо, разговаривающее с ним в по-осеннему ярком колючем кусте.
Доблесть ария никогда не заключалась в отказе от знаний о том, что ждёт впереди и настоящая смелость, как считалось у них, на Беркане ли или на Хагалазе, - знать, а всё равно идти. Праздновать труса и бежать от чужой рассказки Бриньюльф не собирался.
- Редким листам выпадает такая удача - знаний лучом осветить себе следуйщий шаг...

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (30-09-2013 17:15:08)

+4

72

Безумие… знать о нем и идти навстречу. Даже Ти не был в столь сложной ситуации – его разум был милосердно потушен во время следования к обрыву. Дроттину повезло меньше. Он опасен… в первую очередь для себя. Это не какой-нибудь источающий ментальный (или самый что ни на есть обычный) перегар сумасшедший дебошир человеческой породы, каких немало здесь, запертых по большей части в мягких коробках палат для буйных, это – совершенная в своей мощи и почти неукротимости боевая машина. Живая, чувствующая, осознающая то, что с ней происходит… пусть не во время приступов безумия, не во время погружения в свою внутреннюю тьму. Ах, как знакомо это было самому Тиату! – разве что для него эта тьма и была необманно тьмой, не притворяясь ясностью, кристальной, утренне-осенней, почти бестеневой. Машина без подзарядки, с одноразовым аккумулятором, выжигающая сама себя и в конечном итоге превращенная собственным горением в рухлядь, вызывающую даже у своих только брезгливую жалость.
– Знаний лучом осветить… − раздумчиво повторил ДАЛ, – ...мрачные сны, что ты видел.
Еле заметно хмуря светлые, почти белые брови, Тлан задумался – уж очень сложная перед ним оказалась, встала в полный рост, задача... что вообще может он, Хранитель, вот так прямо уж открыть Рагнару?..
Да и что вообще? Что такого, чего Бринъюльф сам не знает?
...а что он знает, кстати?

– Позволь мне… подсмотреть твои мрачные сны?
Не дожидаясь, собственно, разрешения и согласия, лишь предупредив, хоть Торнбьёрнсен ничего не заметил бы, но упредить было честнее, очень аккуратно, можно сказать, бережно, Ти «осмотрелся» в сознании нордика, кропотливо отделяя один мифологический вензель от другого, выпутывая из этих ментальных кружев, красивых, в какой-то мере даже функциональных, особенно в плане запоминания, реальные знания. Информационная ревизия изнутри не особо порадовала ДАЛийца: выяснилось, что дроттин знает в общих чертах про то, что есть вотан и базовые способы управления им, причем скорее уровня «как войти в вотан», чем «как устоять и не впасть в бешенство». Среднее число вотанов за жизнь от скальда тоже не утаили.
Так… а это что? – в глазах жреца будто бы мелькнул свет. Опасный ли?.. или свет утешения и надежды? – Тиат сам не смог бы сказать, обнаружив любопытное правило арийской жизни: уплывших в вотан навсегда не добивают.
Не добивают... да? – поднимая взгляд, не вслух переспросил Тлан. 
Нет... − Рагни даже не думал, мысль неудержимо сочилась сама, будто струйка из дырявого сосуда: − иначе Магнар бы не того... Он принадлежит богу.
Какому из? – спокойное лицо ДАЛа не дрогнуло; он сам узнал ответ.
Бывший Страж сыт, навечно пьян и беспрестанно сражается. С собой. – Га-рин как наяву видел изящно-лаконичный, воинственных очертаний чертог, осиянный таким же холодно-золотым светом, которым еще совсем недавно лучился сам дроттин.       
Вальхалла при жизни... − сердце Хранителя снова выстыло на миг уважением: мифология любой расы, любого этноса заслуживала такого же благоговения и почтения, как астрономия, в ней не меньше было леденящего, безжалостного космического совершенства. Такое понятие как инакомыслие не было знакомо ДАЛам – любая мудрость в любом уголке Вселенной обязательно отражала истину – бесчисленными зеркально-острыми, иногда ранящими гранями.
Так же осторожно, как он ощупывал арийский разум, подобно врачу, Тиат вымолвил, используя уже вполне освоенное наречие:
− Твой… предшественник слишком спешил на Пиры Отца павших. Но туда нельзя опоздать. Не нужно нестись к обрыву… доверься тем, кто останавливает одержимых.

Отредактировано Тлан Тиат (29-09-2013 23:44:43)

+2

73

- Магнар был один, - на самом деле один. Сам себе и узда, и плеть. Я не один, торопиться не могу, даже вздумай такое совершить...
Рагнар наморщил нос - едва заметно, словно бы запах собственных слов ему не нравился. Запашок торопливого стремления в Вальхаллу. Это никогда не порицалось, но и не считалось за доблесть - скорее за глупость. Арии растились за общий счет и ускользнуть к предкам раньше времени - всё равно было, что не отдать долга: простительно, если не из рассчёта и дурости сделано.
- У нас Скари останавливает, - в том нет никакого секрета и Бриньюльф говорит об этом просто, без утайки, - но ему я верю и так и эдак, без твоих, Гебо, слов. Значит, ты говоришь не о нём, но других я не знаю...
Стоит ли говорить, что тому, кого не знаешь и не доверишь ничего? Нет, Рагнар этого не говорит, он наполняет этим спокойное молчание. Собирается встать и встает, отряхивая с себя налипший сор и наползшую живность спокойно, неторопливо...
- Значит, знаешь ты.
Утверждение и вопрос в одном: знаешь? хочешь, чтоб я узнал? хочешь мне сказать? хочешь сам узнать потом? хочешь, чтобы я думал, что ты знаешь?

+2

74

Тлан серьезно кивал в ответ на реплики Рагнара, параллельно оценивая и поэтичную точность его метафор, которые, что уж тут, были хороши; «сам себе и узда, и плеть» – сказано так, что не понять невозможно. Впрочем, скальд на то и скальд, чтобы уметь выражать мысли единственно возможными словами. Магнар был потерян навсегда – это Га-рин Тиат знал, в своё время он... скажем так, контролировал обезвреживание герра Энгена, и после его… нейтрализации (по привычке Ти даже мысленно подбирал обтекаемо-дипломатичные формулировки) Хранитель интересовался его состоянием и будущностью. Увы, то и другое отнюдь не относилось к вестям утешительным.         
Недовольство Стража ДАЛиец тоже уловил и расценил его должным образом, именно как недовольство собой – и это порадовало. Вот прямо сейчас Хранитель не мог сделать большего для г-на Торнбьёрнсена, пока следовало довольствоваться тем, что удалось реализовать принцип «Предупрежден – значит, вооружен». Нет, это отнюдь не значило, что Тлан-Гебо хотел отступиться от идеи как-либо помочь этому прекрасному существу в золотом венке, просто следовало хорошенько обдумать способ спасения… если оно вообще возможно. 
– Возможно, и знаю, – раздумчиво ответил ДАЛиец, размышляя, много ли больше упомянутого Скари на данном этапе он может сделать сам-один. Хранитель ощущал странную неуверенность – он будто шел по болоту, тыча шестом вокруг себя, чтобы не оступиться в топь. – Но, пожалуй, я не стану обнадеживать тебя прямо сейчас. Пока я уверен только в том, что мне нужно многое обдумать, а нам – встретиться вновь.
Золотой лиственный терем гас, куст становился просто кустом, даже не очень пожелтевшим – жрец перестал поддерживать иллюзию. Он тоже поднялся, прихватив с  земли плащ, развернувшийся от собственной тяжести, и встряхнув его. Задумался, вздохнул. В сознании брезжила пока еще неопределенная, зыбкая идея, однако было бы неразумно торопить ее прояснение искусственно, не позволив ей самой оформиться, и Ти просто спросил, взглянув на нордика:
– Уверен, что не хочешь одеться? Проводить тебя?

+1

75

Надежда - глупое чувство... (с)
А в том беда, что ты лишен надежды... (с)

- Вновь мы и встретимся, - Рагнар отчётливо осозавал, что сам момент эпоса подошел к концу - куст становился кустом, собеседник - из мистического советчика становился просто странным существом со своими мыслями, планами и сомнениями, а он, Рагнар, становился из скальда дроттином, перетекая из мира сказочного в мир реальный - плавно, и не сходя с места: так, говорят, с ума сходят, но Рагнар об этом не знал, оттого не терзался.
- С(ей)час же пора мне. Надо вернуться к своим.
Он не стал дожидаться ни того, как малознакомец завершит свои взаимодествия с плащом, ни того, наденет ли он новый слой одежды на себя, или останется так - завершающие слова были уже сказаны,, и к моменту звучания вопроса арий уже проистекал сквозь куст наружу, продвигаясь среди ветвей плавно и бесшумно, словно в тумане сумрачный силуэт. Он даже не обернулся, под босыми ногами не скрипнуло, не хрустнуло, не треснуло, и ещё спустя миг Рагнар растворился в прозрачном подлеске, словно его и не было тут вовсе. От куста, если приглядеться, были видны два-три мокрых, росой наполненных следа. И ничего больше на произошедшую здесь беседу не указывало.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (19-11-2013 15:28:55)

+3

76

– Встретимся, – спокойным, но не бесстрастным, а именно вселяющим успокоение эхом откликнулся Тлан, – обязательно встретимся.
Рагнар в провожатом явно не нуждался, и в одежде – тоже, «возвращаться же к своим», по-видимому, ариям вполне комфортно и в чём мать родила, культ физического совершенства и закалка телесная с малолетства давали им такое преимущество – без стеснения разгуливать голышом. Вот кого более утончённые расы не зря набирали в следопыты, разведчики, лазутчики, – глядя на то как дроттин беззвучно исчезает в зарослях, привидению подобно, подумал ДАЛиец, накидывая на себя измаранный, прежде щёгольский плащ.               
Дети природы, – Ти украдкой улыбнулся, обходя наполнявшиеся водой следы босых ног, – Гораздо более близкие к Вселенной, чем мы, ибо младенцы всегда к матери ближе, ибо нуждаются в ней больше, ибо невинны и беззащитны при всей своей первобытной силе, нами, старшими, уже растраченной. 
Застегивая плащ на ходу, Га-рин Тиат напряженно размышлял о том, что… странная ситуация, вообще. Интуиция, оформляя сейчас, когда уже ничто не отвлекало, догадку, подсказывала ему, что если бы господина Торнбьёрсена кто и спас, то… Риз. Однако... и то не факт, это надо было хорошенько обдумать и… желательно посоветоваться с самим Га-рином Инку.
Связаться с ним? Да… и лучше не медля.
Мысленно сделать этого Тиат не мог – окруженный непробиваемым коконом тьмы Риз был навсегда потерян для телепатии, но… когда бессильна природа, на помощь иногда приходит техника, пусть даже столь примитивная, – доставая линк-якобы-мобильный, Хранитель выбрал в списке номер соплеменника и нажал кнопку вызова:
– Риз, ты занят сейчас? Мне нужно побеседовать с тобой о… спасении. Ты что-нибудь знаешь об ариях?         
– Вообще спасение – штука тонкая, как мы знаем…
– откликнулся необычный ДАЛ.
– Разумеется, но жалко его до смерти, – с нехарактерной для себя торопливостью выпалил Ти, –  Арии – вообще трагичные герои... – он даже запнулся о сосновый корень, идя прямиком к выметенной уже дорожке, – ...знают, что обречены, и… чёрт.
– Без обреченности не получится трагедии, увы,
– в тоне Инку слышалось слишком глубокое понимание данной аксиомы.
– Да. – Хранитель вздохнул, перешагивая бордюр и начал кратко объяснять: – У некоторых стоят импланты... хотя надо бы сказать не «стоят», а «образуются» – они органические, это просто измененные нервные клетки, рассеянные в мозгу. Однако, работают они, как нечто единое, позволяя ГОРНам-рептоидам делать из имплантированных… почти марионеток.
– Целый народ марионеток… да уж, –
прямо видно было, как Риз поморщился.
– Ну... задатки есть у всех, но вотанутых по-настоящему – процентов 15-20. ГОРН может напугать такого до одури, подскакивает адреналин – и получите берсерка во всей красе.
– Идеальные солдаты.
– ...но и остановить припадок рептоид может.

– Что еще страшнее.
– Да, этот правда, жутко... И после каждого такого «прихода» сгорает физически организм и психика едет... капитально едет. Даже ДАЛы обычные бессильны, думаю.

Тлан уже шагал по аллейке и, честно говоря, остолбенел, когда из ее бокового ответвления появился… не кто иной, как Риз Инку собственной персоной. Вот те раз, похоже не только Тлан решил скрасить утро прогулкой! – жрец отнял будто бы телефон от уха и заспешил навстречу собрату, приветливо и чуть виновато улыбаясь. Кивком он поприветствовал и продолжил прерванный разговор:
– Честно, не знаю, может ли вообще ДАЛ помочь арию притормозить этот... мм... «бег к пропасти», развитие вотана. Если может, то чем и насколько, если не может, то почему.
– Прямо тема для диссертации.
– Риз усмехнулся.
– Ну, да, только там живые, прекрасные личности, цельные, ясные... которых безумно жаль. Видите, в чем проблема: если бы только в импланте, можно было пустить наннитов и выловить рассеянные в мозгу неправильные клетки... но всё намного сложнее и подлее – в деле еще и биохимия замешана.   
– Само собой – это же исходит из того, что это расовая особенность, значит, предписана генетически,
- зашагав рядом, сразу понял Инку. – Генетика определяет не только наличие конечностей, но и сколько в них тех или иных клеток.
– Да. Расу планомерно «поправляли».
– Если генетически у них есть это, то оно все равно «отрастет», если будет извлечено механически. К тому же, вероятно, связано с какими-то другими процессами в организме.
– Жрецы понимали друг друга с полуслова.
– У них уровень адреналина гораздо выше. Они сильнее, выносливее здешних, например, людей, и они все – аналитики.   
– Вооооот, –
протянул Мастер. – В общем, в прогрессивном времени это невозможно просто так исправить. Фактически, избавится от этого можно, если снова заняться цепочкостроением и как породу выводить особей без данной последовательности генов...
– Но ГОРНы же не дадут трогать любимые игрушки. 
– Да. и поэтому все так, как есть... несменяемый мировой порядок и снова обреченность.
– ...но ненадолго бы ты помог.
– Ти взглянул с надеждой. 
– Видимо, да... – Риз сунул руки в карманы плаща. – Смотря за сколько отрастут новые импланты. Хотя, теоретически, конечно, можно выжечь пустотой то, что порождает это. Но не знаю, мне кажется, это слишком сложно даже для меня. Да и вообще для биологического существа. хотя, наверное, выжег бы я все основательно даже так. Долго бы отрастало.
– М-м... а вот этого я не знаю... и главное, не знаю, как такая гормональная раскачка - то очень высокий адреналин, то упадающий, повлиял бы и на физику, и на психику.   
– Мне кажется, это вообще чревато для начала частыми ступорами... и да, это серьезная перегрузка нервной, лимбической и сердечно-сосудистой системы. Все это не может быть разом усилено. Скорее всего, сердечно-сосудистая система будет усилена, а вот всю нагрузку почти возьмет на себя нервная и лимбическая... они слабее. Низкий уровень адреналина, помимо прочего, способствует увеличению веса, утомляемости, плохой концентрации внимания и пониженному сексуальному возбуждению.
– О да, сейчас они сексуально активны... весьма…
– теперь Тлан усмехнулся, вспомнив недавний «поцелуй на рассвете», которым порадовал его Рагнар. – Диабет... Мигрени... это самое невинное, что грозило бы... – Тиат рылся в свей бездонной памяти. – ...И Паркинсон... м-да. Это не жизнь.
– Но только вероятность – вероятность!
– возразил Инку. – Думаю, там должны стоять какие-то предохранители физические, более-менее, чтобы все в поведенческие реакции уходило, или хотя бы часть от этого идет, и получается берсерк. Фактически это оверреакция, и она редка, но ее несложно вызвать у вотанутых. То есть как бы выброс. – Мастер качнул головой с новой усмешкой. – Чтоб я так перед наставниками на занятиях по физиологии нервной системы рассуждал. Как и чем обернется резкая отмена высокого уровня гормонов в уже привыкшем к нему организме?.. Вообще, любая нестабильность гормонального фона – это ощутимые последствия, вспомнить хотя бы, как ведут себя женщины, если у них случаются гормональные сбои. А если они постоянно?
– Начинаю думать, что тут лучше не помогать, чем помогать,
– вздохнул Ти. – И все-таки правильно ли будет просто смотреть на то, как они идут к гибели?..
Риз пожал плечами, он тоже выглядел печальным и растерянным. Хранитель мягко улыбнулся, кивнул собрату, прощаясь и сворачивая на дорожку парка, чтобы отправиться домой и на работу. Белоснежный кабинет уже ждал прихода верного хозяина.

Отредактировано Тлан Тиат (04-09-2014 23:16:54)

+1

77

1 октября, 21:00-23.00.

---------->Кабинет заведующей нейрохирургическим отделением

Отыскать плед труда не составило. Медсестры на посту споро решили эту проблему, выдав отправляющимся на променад прямоугольный кусок флисовой ткани в клетку. Мураки мимоходом критично оглядел его – сочетание цветов, светло-голубого и темно-зеленого, неприятно резануло глаз, но, как бы там ни было, а от осенней прохлады и перспективы промерзнуть до костей это детище сверхкреативного дизайнера защитить Рэймонда вполне могло. Уже что-то.
В парке в это время оказалось не слишком многолюдно. На фоне повсеместного разноцветья Мураки, неторопливыми мягкими шагами скользивший, словно бестелесный призрак, рядом с бывшим штурманом, выглядел, должно быть, как нечто инородное, но ставшие уже привычными случайные взгляды проходящих и проезжающих мимо не трогали его и не занимали его внимания. Последнее целиком и полностью было сосредоточено на пациенте, а все естество – на уже хорошо знакомом азартном ожидании, которое, Мураки не сомневался, себя оправдает. Экземпляр-то ему достался на этот раз весьма занимательный и перспективный, не из тех простейших игрушек, которые стоило только чуть поддеть – и обнаружишь самый банальный заводной механизм, который не составит труда разобрать. Подушечки чувствительных пальцев хирурга на мгновение будто снова ощутили гладкие стенки той шкатулки-головоломки, которую он не раз держал в руках в далеком прошлом.
Множество алгоритмов решения, но среди этого множества только один дает результат, превосходящий все ожидания.
Вы любите головоломки, Скиннер? – вопрос, который, вероятно, показался бы странным и внезапным, но прозвучал вполне буднично. Запустив руку в карман белоснежного плаща, Мураки выудил оттуда пачку сигарет. – Я вот люблю. Они очень помогают отвлечься и справиться со стрессом, – прикурив, он выпустил дым изо рта тонкой струйкой. – Некоторым особенностям вашей кардиограммы я нахожу объяснение – у вас здоровое сердце спортсмена. Некоторым, но не всем, – выдержав небольшую паузу, доктор стряхнул пепел с тлеющего кончика сигареты и заинтересованно посмотрел своему собеседнику в глаза с легкой полуулыбкой. – Итак, что же предшествовало той самой нелиричной вашей тахикардии? Как вы проводили свой день?

Отредактировано Мураки Катзутака (25-05-2016 23:50:52)

+2

78

Пока искали плед, Рэймонд заимел наблюдение, переходящее в убеждение: медсестрички в Доме Возрождения не только поголовно красавицы, но ещё и умницы, готовые в лепёшку за-ради комфорта пациента расшибиться. Просто какой-то рай с розовочепчиковыми гуриями, право слово! Однако, взяв в руки желанный предмет, Скиннер заполучил не только убеждение номер два: дизайнеру, создававшему это шедевральное изделие лёгкой промышленности, лучше не приезжать в Шотландию (пылкие горцы, до сих пор почитающие святость традиций, вполне могут поймать и отметелить в тёмном переулочке за столь вольное обращение с клановыми расцветками), но и проблему: чего им, этим пледом, закутывать?
М-даа... – разворачивая на коленях вырвиглазное, слегка пушистое полотно, Рэй вдохнул: это вам не добрый восьмиярдовый тартан большого килта, которым и ноги чуть ли не ниже колен закроешь, и плечи, и голову на манер капюшона. Тут, понимаешь ли, хорошо, если два ярда есть, вот, что хочешь, то и закутывай в них – либо верх, либо низ. Собственно, особенно и выбирать-то не пришлось – свитер на Восьмом был тёплый, как раз с родины, из хорошей шерсти, руками, если озябнут, можно и помахать, да и, в конце концов, самое начало октября в приитальянских, пусть и горных, областях – это, практически, нэрнское лето, даже поздним вечером. Вот ноги, те, да, укутать стоит, ими не подвигаешь особо, – плавно опуская полотнище на них и старательно заводя верхние концы пледа за поясницу, бывший штурман опять вздохнул.
Но в парке было хорошо... дышалось славно, уютно горели фонари, рассеивая вполне себе нестрашную темноту в безлюдных почти аллеях, ветерок шевелил редкие покуда опавшие листья на фигурных плитках. И рядом, почти так же беззвучно, как коляска, призраком эдаким скользил белый доктор. Рэй, конечно, ожидал вопросов от него, но точно не таких, каким оказался первый.
Головоломки? – обратив лицо к врачу и глядя снизу вверх, фантаст удивлённо моргнул. – Ну... наверное. Только я тогда уж больше создавать их люблю, чем разгадывать.
Заявление о «сердце спортсмена» только усилило недоумение Восьмого: так это что, рыжие докторицы только запугивали его обнаруженными будто бы сердечными проблемами? Или как это... «превентивно предупреждали»?.. Ну, ни фига себе... а на самом деле, всё не так уж плохо – и пей-гуляй-спортом-занимайся? Вот вам и пожалуйста, головоломка – а на черта тогда все эти призывы не надрываться были?..
Но все рекорды по необходимости ломать голову побил последний вопрос доктора, вроде бы простой, как мычание, для всякого человека в здравом уме и твёрдой памяти – «что вы делали этим днём?». Вот как на него ответить правдиво, но... не показав себя совсем уж психом? – хорошо, что темнота мощёного прохода под древесными кронами не позволила увидеть промельк паники в тёмных же глазах с искорками фонарных отражений.
После того, как мы с Вами позавчера впервые увиделись на велосипедной стоянке, – осторожно, издалека, будто ощупью, начал Скиннер, не сводя цепкого взгляда с бледного лица японца, чтобы по нему понять, когда правда начнёт походить на бред, – мы с одним моим земляком, неожиданно тут встреченным, отвели... то есть отвезли местного мальчонку на перевязку к доктору Бреннеру.
Так, отлично. Этот факт можно проверить, он задокументирован в записях дежурного хирурга, так ведь?..
Там мне сделали укол обезболивающего, – неприятный факт, но это глупо скрывать, тоже всё записано же. – Я проводил этого самого земляка-шотландца до деревни, он не знал, где гостиница. Потом я вернулся в Приют, к себе, лёг спать...
Ага. И среди ночи проснулся от собственного сияния на манер синенькой новогодней гирлянды. – Даже внутри себя фантаст не знал – смеяться ему или пугаться, зато точно знал, что рассказывать об этом не надо. Равно как и о том, как лихая троица «орионцев» притапливала его в ледяной ванне, якобы с целью убить инопланетных микробов.
Утром же... ну всё как обычно – гимнастика, завтрак, акупунктура. С доктором Ли вот познакомился...
Надеюсь, наяву, – этого Рэй благоразумно не сказал.
Потом... ночь, потом все то же самое с утра... потом я навестил ещё одного земляка – доктора Эбернети. Удивительно много здесь шотландцев, знаете ли. Потом обед, потом массаж. – Скиннер почти застенчиво улыбнулся, радуясь про себя, что уж в этих-то пунктах он уверен, в отличие от следующего... На миг опустив ресницы, Восьмой понадеялся, что скрыл за ними всё, что не хотелось показывать – страх собственного безумия и сомнения в реальности событий. – Потом я поплавал в бассейне... несколько недобровольно, но об этом умолчим... а потом я оказался в кабинете доктора Льюис для того, чтобы поговорить об операции.
Нет, вот выражение «я оказался» было подобрано гениально, – Рэймонд просто восхитился собой. – Не подкопаешься – и абсолютно точно (именно что «оказался», неожиданно так) и размыто – если бы вызвали-приехал, как с визитом к Моргану было, тоже бы «оказался», разве нет?
Вы тоже думаете, что она так уж необходима, Мураки-сан? – отвлекающий вопрос в то же время был самым что ни на есть животрепещущим и важным.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (08-06-2016 23:16:47)

+1

79

Заявление о любви Рэймонда к созданию головоломок Мураки позабавило. Он не сдержал смешка, короткого и отрывистого, походящего больше на покашливание из-за того, что дым попал не в то горло, с живейшим интересом разглядывая озадаченного вопросом пациента. Невинная фраза прозвучала почти как вызов. Путешествие по лабиринтам человеческого сознания, осуществляемое доступными и известными Мураки способами, с самой первой их встречи обещало быть увлекательным. Вполне вероятно, увлекательней обычного, ведь на сей раз не только азарт естествоиспытателя, рука которого обстоятельно нащупывала нужные рычаги и ниточки, но и что-то иное, чему сам хирург пока не мог дать объяснения, толкало его в спину, вперед, к темным и забытым закоулкам, где спят самые потаенные страхи и желания. Как и всегда на то, чтобы разбудить их, выманить и приручить, потребуется терпение и время, но первое у Мураки было воистину дьявольским, а второго было предостаточно на то, чтобы отыскать тот самый алгоритм. Алгоритм бога. Или, точнее говоря, алгоритм ангела?
В таком случае, мы отлично проведем время вместе. Вы любите создавать их, а я – разгадывать. Пациенты нередко подкидывают задачи, над которыми приходится ломать голову, мне это не в новинку, – и, словно в подтверждение слов Катзутаки, очередная загадка не задержалась, хотя доктор ожидал ее примерно так же, как непроницаемую стену, выросшую из ниоткуда, прямо здесь, посреди укрытого листвой и выхваченного из сумерек мягким светом фонарей прохода.
Взгляд Скиннера, пристальный, изучающий, неотрывный, заставил хирурга целиком и полностью обратиться в слух. Рука с зажатой между большим и указательным пальцем сигаретой замерла в нескольких сантиметрах ото рта. Он чутко ловил каждое слово, и  каждое – основательно и с осторожностью выверенное, а в паузах между ними крылось гораздо больше, чем мог поведать этот непринужденный рассказ о том, как проходил вчерашний вечер и сегодняшнее утро Скиннера. Вернее, он таким предполагался – непринужденным и обыденным, без скользившей в нем, словно змея в высокой траве, призрачной недосказанности. Оторвав взгляд от собеседника, Мураки прищурился, глядя куда-то вдаль, и втянул воздух тонкими ноздрями, подобно зверю, напавшему на след добычи. Если бы внутреннее чутье подвело его хотя бы однажды, то можно было бы списать все на игру воображения, но сомневаться не приходилось. Тонкий и неуловимый, в воздухе витал страх.
Ничем не примечательный день. Очень любопытно. Настолько любопытно, что здесь не хватает только лампочки в лицо и раскаленного паяльника.
Оказались, – задумчиво и подтверждающе вторя Рэймонду, Катзутака кивнул головой, – Для меня, признаться, было неожиданностью отыскать вас там. Но не скажу, что я не рад такому внезапному повороту событий, – повернув голову, он посмотрел на заговорившего о необходимости операции подопечного долгим пронизывающим взглядом. – Мне странно слышать это, Скиннер, потому как одно уже только мое присутствие здесь, в Приюте, дает вам ответ. Положительный, – развернувшись к бывшему штурману, он сцепил руки за спиной в замок, и слегка наклонился, – Меня лично больше волнует другое. То, насколько вы готовы к операции. Этой, и всем последующим. Мы оба понимаем, надеюсь, что ваше состояние, состояние вашего тела и разума – это немалая доля успеха. И, раз так, перед тем, как я задам вам вопрос, я хотел бы, чтобы вы отпустили себя и позволили себе расслабиться. Мне не нужно обстоятельного рассказа – вы же не на допросе, в конце концов. Но, если потребуются какие-то детали, я уточню. Итак... – он выпрямился, – Как часто в последнее время у вас случаются приступы сильной боли? В кабинете доктора Льюис это произошло снова, или же были какие-то другие факторы, повлиявшие на ваше самочувствие не лучшим образом?

Отредактировано Мураки Катзутака (06-06-2016 22:27:18)

+2

80

Какой будет ваш положительный ответ? – промелькнула в мыслях Восьмого фразочка эксцентричного итальянского «строптивого» из когда-то увиденной старенькой уже комедии с Челентано. Пожалуй, некая исчезающая доля комичного и куда бȯльшая – парадоксального есть и в том, что даже ожидаемые неприятности всё-таки приходят неожиданно. В общем, Рэй не рассчитывал, конечно, что хирург, приятно улыбаясь, эдак ручкой белой махнёт а-ля волшебник, да скажет: нет-нет, какая операция, зачем она вам, таблеточек попейте – и всё как рукой, как рукой... нет, никак не рассчитывал. Но, чёрт возьми, надеялся, если уж совсем правду говорить, в самой глубине души, прекрасно понимая, что это идиотизм. Правильно Хадзи кого-то там цитировал время от времени: надежда – глупое чувство. 
Теперь уже пациента обернувшийся, да ещё и нагнувшийся слегка врач рассматривал пристально и неотрывно – его очередь пришла. Сегодняшним вечером, определённо, проходил необъявленный чемпионат «Приюта» по гляделкам – и бывшему штурману было до крайности неуютно, хотелось поёжиться, но совсем не от холода, где-то под ложечкой неприятно заныло, и снова напрочь пересохло во рту. Рэй сглотнул, но глаз от поблескивающих очков не отвёл. Ох уж это ощущение остановившегося времени, когда момент отнюдь не прекрасен, но застыл, завис мучительно, заморозив в себе.
Насколько готовы… к этой, и всем последующим…
Слова тоже замораживали, опять, как тогда на велосипедной стоянке, когда белый доктор впервые попал в поле зрения. Вот оно к чему было, это первое ощущение. Ох, и необманное же, будь она неладна, эта интуиция.
Да нисколько не готов, блин! – ого, а в глазах-то, особенно тёмных на побледневшем лице, даже агрессия блеснула. – Знаю, что должен бы, но не готов же... не-го-тов. Я вообще не затем приехал сюда... – Даже мысленная интонация увяла, скисла, стала жалобной, отчего Восьмой ещё сильнее разозлился – и на себя, и на Мураки. Не до объективности сейчас было как-то.
Господи, ещё и последующие будут?.. – теперь накрыло душным страхом – даже дышать стало нечем. Вцепившись в подлокотники до побелевших костяшек, Рэймонд чуть головой не замотал: нет-нет-нет, не хочу, не надо! – господи, детство какое, стыдно же... он еле сдержался, но мышцы шеи уже напряглись, подбородок слегка качнулся туда-сюда в жесте то ли отрицающем, то ли выражающем недоумение – поди, пойми.
Да, я понимаю. – Ну, что-то же надо ответить. Хотя бы отметить, что заметил это объединяющее «Мы оба». Типа, мы не враги, мы партнёры, у нас общая цель и общее дело. Ну-ну.   
Отпустить себя? Расслабиться? – от этих слов снова захотелось рассмеяться. Опять парадоксальная реакция – всё плохо, а ему смешно, ещё не истерика, но на неё похоже. Восьмой тихо фыркнул, страх во взгляде сменился насмешкой – вечно так, когда говорят «расслабьтесь», стопроцентно жди неприятностей – проверено мильон раз.
Ну да, да, не допрос, мы так... мило беседуем о прекрасном. – Скиннер снова усмехнулся, пожалуй, раздражённо – мол, уточняйте уже свои детали, нечего тянуть кота за причиндалы. И замер. Вот вообще замер, будто забыл вдохнуть или подавился заданным вопросом.
Как часто. Он даже не спросил, мучают ли, он лишь уточняет – как часто. Впрочем... Обезболивающее, в конце концов, беспричинно не колют, тем более такое. – Рэй молчал, не чувствуя, что пауза затягивается, да она и была вполне ещё допустимой – бывший штурман всегда думал быстро. – Я же сам ему сказал про укол, чему удивляться. А мог не говорить? Не мог, он бы всё равно узнал, в истории болезни же все назначения записаны, да и Бреннер формуляры заполнял. Такое глупое скрытничанье играло бы против меня. Он меня не знает, он может не понимать причины моих умолчаний, он не Hell`ен, не обязан деликатничать. 
Но «как часто»?.. Как ответить – правильно или правду? Я же врать не умею... и надо ли вообще? – фантаст был растерян, пришлось кашлянуть, собираясь.
Достаточно часто. Каждый день.
Ну, вот и всё. Прощай, маленькая моя тайна. – Через пару секунд даже дышать легче стало, и Скиннер спросил почти спокойно даже для себя, а уж голос и вовсе был ровен:
А какие иные факторы Вы имеете в виду, доктор?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (31-05-2016 20:53:21)

+1

81

Подумать только, сколько эмоций. Их нельзя было не увидеть, не почуять, даже если бы Мураки закрыл глаза на миг, или в парке вдруг, повинуясь воле каких-то темных сил, погасли фонари, погружая все вокруг в наступающую темноту. Всего-то несколько простых слов, и вот оно, искомое, само идет в руки, стоит только поманить. Пока его ожидания оправдывались, но внутреннее ликование не отозвалось ни в единой черточке на лице доктора. Ярость, отраженную в глазах подопечного, он встретил абсолютно бесстрастно, будто и не заметил ничего. Ни ее, ни надвигающейся, подобно буре, паники, в эпицентре которой, как видел это Мураки, вот-вот окажется его подопечный. Ухватившиеся за подлокотники, как за последний оплот надежды, пальцы и слабое покачивание головой – все свидетельствовало о том, что стоит только чуть-чуть подтолкнуть и...
Прекрасно. Гнев – еще одно лицо страха. Одно из многих, очень многих... сколько же их, Рэймонд? Сколько еще ты позволишь мне увидеть?
Задаваясь этим вопросом, он склонил голову к плечу, рассматривая мужчину в инвалидной коляске так, как рассматривал бы какую-нибудь диковинную зверушку вне ее естественной среды обитания. Ни клетки с крепкими прутьями, ни толстого стекла здесь не было, зато хирург отчетливо видел преграду иного рода. Куда слабее, и в тоже время – гораздо прочнее пресловутых решеток. Сдерживающий фактор, который со временем, несомненно, будет устранен.
Понимаешь? В самом деле? – в ответ на раздраженную усмешку Мураки иронично приподнял бровь, а на губах промелькнуло некое подобие усталой улыбки, – Хотел бы я сказать, что рад этому, да вот только одного понимания здесь будет явно недостаточно.
Однако вслух по этому поводу он ничего не произнес, не желая отвлекать собеседника от его раздумий. С наслаждением делая очередную глубокую затяжку, Катзутака гадал, что же ему явят на этот раз – правду, полуправду или вовсе плохо завуалированную ложь. Он понимал, что бывший штурман снова может попытаться что-то утаить, хотя открыто ловить на лукавстве и в мыслях не было. В случае с Рэем это, скорее всего, было бы неэффективно и не так интересно, и нисколько бы не поспособствовало выявлению причин, побудивших его скрывать нечто важное. А вот о них-то и хотелось узнать в первую очередь. Желательно – из уст самого Скиннера.
Но на этот раз сказанное походило на правду. Мураки коротко кивнул и, услышав обращенный к нему вопрос, пространно взмахнул сигаретой:
О, иных факторов может быть очень много. Я бы прочитал вам целую лекцию о том, что способно заставить человеческое сердце биться в ритме бешеного галопа, но, боюсь, что она вас очень скоро утомит. Но размышляя о сегодняшнем случае, я начинаю думать, что причиной вашей тахикардии являлся стресс. Я не знаю, что и в какой момент времени его вызвало. Да, как вы уже и сказали – боль мучает вас каждый день, и я не уверен, что мое вмешательство в ход вашего осмотра смогло бы каким-то чудодейственным образом стремительно ее купировать. Исцелять больных одним своим присутствием – великий дар. Я им, к сожалению, не владею. Для этих целей я обычно использую руки, – усмехнувшись, он  доверительно продемонстрировал Скиннеру открытую ладонь. – И, касаемо вашего понимания, Рэймонд... если вы и в самом деле понимаете, вы должны так же знать, что эти руки не смогут сделать ничего без вашего желания. Я лишь хочу напомнить, что вас никто и ни к чему не принуждает. Вы вольны выбирать сами. А я со своей стороны хочу быть уверен, что вложенные мной усилия не пропадут впустую.

+2

82

От широкого взмаха с тлеющего кончика докторской сигареты отломился и упал на плитки парковой дорожки столбик пепла – удивительным образом не рассыпавшись в воздухе. Ветер, ежеосенне подрабатывавший дворником во всех парках северного полушария, тут же стыдливо потащил-погнал на это мусорное безобразие кучку подсохших за день палых листьев, чтобы смести уж всё сразу заодно. Рэй отвел взгляд от этого маленького шуршащего цунами, особенно чётко видимого в пятне света под фонарём, где они с доктором остановились, чтобы засмотреться на белесые извивы дымной струйки. Всегда его это завораживало, может, отчасти поэтому он симпатизировал людям курящим, а не только из-за приятного запаха табака. Такой вполне себе лёгкий транс... сейчас особенно полезный. Во всяком случае, Восьмой не брякнул нечто едкое вроде «До сих пор я никогда не скучал на лекциях», сдержался, просто слушая врача до какого-то момента, хмыкнув, повёл плечом, пробормотал, ненужно поправляя плед:
Да, мне было больно и неудобно, там, в кабинете. Вдобавок, за четыре дня здесь мне пришлось встретиться, как Вы понимаете, не с целью выпить бокал по-приятельски, с пятью хирургами. – Двухразовое подряд раскрытие его «партизанского секрета» будто плотину прорвало, умение осторожно подбирать слова временно изменило литератору, ему до смерти надоело деликатничать, – Этого хватит для сердечного галопа, как Вы считаете? – Скиннер беззастенчиво уставился в поблёскивающие выше его глаз стёкла очков: мол, если надо причину – это причина, выделил одну из, другие и не нужны: не люблю я вашего брата, имею полное и обоснованное право. Доктор сам подсказал правильный ход, и фантаст немедленно этим воспользовался: да, стресс, а что его вызвало...
Ого! Я, что, хамлю? Ай-ай, Круглый, кусаешься, осмелел, что ли? Защищаясь, пытаешься напасть, и... и что? – он послушно посмотрел на руку Мураки. Хорошая рука, красивая, умелая, наверное... ну, выглядит таковой. По идее, доверие должна внушать. И внушает... как бы.
Мотнув всё-таки головой, Рэймонд досадливо поморщился:
Да уж, умение исцелять присутствием оставим мисс Льюис, она в нём явно тренируется. – Восьмой продемонстрировал столь же доверительную ухмылку, которая, однако, тут же окрасилась насмешливостью. – О, разумеется, – и тон скромный-скромный, смиренный прямо-таки. – Разумеется, всё сугубо добровольно. Только, доктор, давайте будем честны – то, к чему Вы собираетесь прикладывать руки, – ухмыльнувшись уж совсем ехидно, бывший штурман обозначил лёгкий кивок на них, – и то, во что Вы хотите вкладывать усилия, для меня – нечто из разряда «предложений, от которых невозможно отказаться». Не так ли? В том и пикантность ситуации, что выбор есть, но его нету. Мы ведь оба это понимаем, верно? – Рэй сам поразился, насколько вкрадчиво-издевательской у него получилась интонация.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (09-06-2016 04:04:05)

+1

83

Докуренная до фильтра сигарета легким звучным щелчком была отправлена в ближайшую мусорную урну. Привычным движением поправив высокий воротник плаща, полы которого слегка всколыхнуло поднявшимся ветром, Мураки отошел от Рэймонда, став напротив него, в полутень, которую отбрасывали кроны деревьев. Как художник, который оторвался от холста и отошел чуть дальше, чтобы окинуть взглядом всю картину целиком, хирург присматривался и прислушивался к тем разительным переменам, которые произошли в его пациенте всего-то за несколько мгновений. На сей раз – без малейшего намека на насмешку, с мрачновато-решительным спокойствием. Теперь, когда очевидные попытки увильнуть отброшены в сторону за ненадобностью, от безотчетной паники не осталось и следа, а Скиннер избрал лучший способ защиты, можно оставить все эти ритуальные пляски во славу врачебной деонтологии и поговорить начистоту и по делу.
Свершилось.
Я считаю, что в вашем случае для этого достаточно встречи и с одним хирургом. Стоит ли говорить о пяти, да еще за четыре дня? – ни иронии, ни сочувствия в голосе – сухая констатация факта. – В том, что вам было больно и неудобно, нет ничего удивительного. Пожалуй, мне не встречалось еще пациентов, которые не могли бы предъявить подобных жалоб. Меня так же не удивляет то, как вы сейчас об этом говорите. Здесь все предельно просто, но давайте все же проясним, – он сделал шаг вперед, продолжая рассудительно вещать. – Вот он я, стою перед вами. У меня при себе нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало орудие пыток, но в ваших глазах, раз уж мы сегодня говорим о лирике, я вижу пламя костров инквизиции. Но правда в том, Скиннер, что пламя не снаружи. Оно внутри, – взявшись за дужку, Катзутака снял очки и потер переносицу двумя пальцами. – Что же до выбора... если вы спросите меня, то я скажу вам, что он есть всегда. Но иногда это выбор из двух зол, который выглядит как отсутствие такового. Каждое решение предполагает последствия. Вопрос заключается в том, готовы ли мы их принять. Одно могу сказать наверняка – в принудительном порядке я еще никого не оперировал, – он скептически хмыкнул. – И свой выбор я сделал. Прибыл сюда и собираюсь поставить вас на ноги. Да, это будет непросто, займет много времени, отнимет много сил. И у вас, и у меня. Но цель стоит того, чтобы стремиться к ней, не так ли? Все в ваших руках. От вас требуется лишь одно: помогите мне помочь вам.

Отредактировано Мураки Катзутака (14-06-2016 21:02:19)

+2

84

Вообще, вблизи от доктора Мураки – а особенно наедине с ним – у Восьмого что-то случалось с восприятием, точнее с логикой этого самого восприятия этого самого «человека в белом», которая начинала изгибаться лентой Мёбиуса и поставлять парадоксы прямо-таки в промышленных масштабах. Вот, например, когда аккуратно выбросивший в урну окурок японец отошел и встал чуть поодаль, легче, вопреки ожиданиям, не стало. Под его изучающим взглядом Скиннер почувствовал себя товаром, который уже, вроде как, решили взять, но... присматриваются придирчиво, перед тем как сделать-таки покупку. Не слишком лестная аналогия, конечно, но ирония в том, что и «вещь» в данном случае имела право подбирать будущего «владельца»... вернее, не соглашаться на присвоение, если он покажется неподходящим.
Сомнения-то у «приобретения-сокровища» оставались, причем сомнения именно в личности будущего командующего парадом к светлому будущему, эдакий сквознячок, который уже не только властно-пугающей лично Восьмого аурой хирурга объяснялся. Было и ещё кое-что – методично перечисляя события, произошедшие с момента первой встречи, Рэй кое-что благоразумно опустил, в частности, пару телефонных звонков – хорошему другу… ну, ладно, чуть больше, чем другу – Кену Йоширо и в японскую клинику, куда тот его в своё время сосватал, чтобы... некоторым образом навести справки о своём новом хирурге. Удивительно, но при всей баснословной плотности населения Страны Восходящего Солнца, врачебное сообщество как-то не было разобщенным, и действительно выдающиеся мастера нарезки на сорок восемь кусочков не утки по-пекински, а человеческих тел, могли кое-что друг о друге знать... и интересующимся сообщить (по большому секрету и нешуточному выпросу). Клиника в этом смысле порадовала меньше – холодок профессиональной ревности Рэй не мог не различить в голосе доктора, оперировавшего его этой весной – и даже относительно удачно, но о своем преемнике отозвался тот исключительно положительно. А вот Кен... он как-то странно замялся, когда услышал фамилию. Или это Рэймонду-Буси показалось от мнительности?.. Однако потом-то Оливер убедительно похвалил Мураки-сенсея – годный-де, высококлассный специалист из прославленной династии, владевшей собственной клиникой.       
Выбор... да. – Рэй понял, что его молчаливые раздумья затянулись, и вновь шагнувшему к нему доктору, (отличному ритору, кстати) наверняка не терпится услышать ответ на свой зажигательный спич об альтернативе и необходимостях. – Мне тридцать два, доктор, я не считаю себя никчёмным, исчерпавшимся, но в последние четыре года я вижу, в основном, больницы и врачей. Я, чёрт возьми, все эти годы плотно сижу на обезболивающих, а если пытаюсь слезть с них, превращаюсь в скулящее нечто, которое мне самому уже трудно счесть человеком разумным. Это, в конце концов, унизительно.
Сжав зубы, так что на скулах катнулись желваки, Рэй перевёл дух, сам слыша неуместную тихую ярость в тоне. К чему, почему, в чём, собственно, виноват этот конкретно врач – уже не было важным, Остапа откровенно несло уже. Пауза на вдох – и бывший штурман снова посмотрел на собеседника. Карие глаза блестели слишком ярко, горячо и сухо, как в лихорадке. Ему пришлось сделать усилие, чтобы разжать челюсти и вновь заговорить, однако не продолжать он не мог, вал накопившихся за долгое время эмоций не так просто было остановить. Если возможно вообще.
Я совсем дошёл. С... – Скиннер запнулся, на миг нахмурился, проглатывая подробности, не нужны они были сейчас, – ...некоторых пор я чуть ли не каждый день сваливаюсь в обморок, как томная барышня, – теперь к злости в голосе Восьмого примешивалось явственное отвращение. – Я даже не могу предугадать, от какого неловкого движения это случится... опять. Я телу своему не доверяю, оно ненадёжно, совсем не надёжно, и это... рушит меня, выбивает всякую уверенность вообще.
Каждое предложение начиналось с «Я», но сейчас это стилистическое однообразие писателя не волновало, и не казалось ему же самому проявлением эгоизма. Его действительно несло, но сколько-то он всё-таки себя сдерживал, и, при всей честности, не хотел сказать лишнего. Не боялся. Просто не хотел. Пока он не уверился окончательно в том, что должен... что может отдавать этому человеку столько власти над собой – полной откровенностью. Однако лгать ему, а главное – себе, тоже было бесполезно, поэтому после ещё одной паузы протяженностью в долгий, почти ритуальный вдох, Рэймонд договорил:
Но если я не дам согласия на... то, что Вы можете сделать руками, – фантаст снова запнулся, поднимая взгляд на очки хирурга в его пальцах, тонким контуром по краю стёкол поблескивающие в фонарном свете, и поправился с искренним уважением, – и не только руками, я испорчусь совсем. Мне останется только смириться и тихо угасать. Ни того, ни другого я не умею, и учиться этому совершенно точно не хочу. Да, будет непросто, я понимаю, и наверняка неприятно, но вдруг Вы... вернете мне меня?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (13-06-2016 18:30:00)

+1

85

В наступившей тишине Мураки почти явственно слышал, как вращаются, подталкиваемые напряженной мыслью, шестеренки мозга Рэймонда. Непросто было догадаться, в нужном ли направлении шло движение, или грозило вылиться в новый поток язвительных возражений, но доктор смиренно, хотя и с некоторым нетерпением, ожидал результата. Любого. И даже двигаться с места не рисковал, чтобы не мешать процессу. Он хорошо знал, насколько непредсказуемым, нелинейным, управляемым и управляющим одновременно может быть человек. Любой. Человек, с такими исходными характеристиками, как Скиннер – и подавно. Искусство, которым Мураки, по его собственному убеждению, обучился в совершенстве, как раз и заключалось в том, чтобы подобрать нужный ключ, а то и не один. Он видел людей во всем их многообразии. Многообразие и уникальность каждого служили основными параметрами, по которым фанатично формировалась его коллекция. Они, и, само собой, умение воздействовать на эту уникальность, раскрывая ее.
Только когда лед тронулся и Рэй заговорил, хирург с глубоким вздохом опустил руку, теряя тем самым всякое сходство с каменным изваянием, застывшим посреди парковой дорожки, и осторожно убрал сложенные очки в карман плаща. Неожиданно выплеснувшееся на него откровение, до краев наполненное яростью, он встретил одобрительным взглядом. Ярость – чистая энергия, она не бывает притворной, и сейчас, глядя на то, как она отражается болезненным блеском в глазах пациента и сводит его челюсти, Катзутака лишь убеждался, что энергии этой в таком количестве просто необходим был выход. И она к нему целенаправленно продвигалась, а доктору ничего не оставалось, кроме как устремиться ей навстречу. Безбоязненно – потому что находясь внутри, она способна повредить куда больше и сильнее, чем будучи выпущенной наружу. А это чревато проблемами гораздо более серьезными, чем те, которые могут принести даже раздробленные в крошку позвонки.
Он приблизился к инвалидной коляске почти вплотную. Теперь настала его очередь для молчаливых раздумий, предметом которых, на первый взгляд, должен был стать вопрос, последним слетевший с губ Скиннера. Но ответ на него Мураки знал еще с той минуты, как взял в руки внушительный фолиант, хранивший в себе анамнестические данные бывшего штурмана. Интересовало его совсем другое: то, насколько крепки преграды, уцелевшие после такого стремительного выплеска эмоций. Так ли уж прочен фундамент, на котором они заложены?
Вы удивительно упрямый человек, – он ободряющим жестом положил руку на плечо Скиннера, – Настолько, что это заслуживает уважения. Есть множество точек зрения, но я лично склонен считать, что упрямство – лучшая форма проявления силы воли. Именно она помогает нам выстоять даже тогда, когда кажется, что это невозможно, бессмысленно и рациональнее найти какой-то иной, легкий путь. Вы уже очень долго ведете эту борьбу, и я бы солгал, если бы сказал, что понимаю и разделяю ваши чувства. Для того, чтобы такое понять, нужно побыть в вашей шкуре. Но своим глазам я привык доверять, и то, что я вижу, только укрепляет мою уверенность. За четыре года болезнь не превратила вас в бледную тень самого себя. И этого не случится не только потому, что вы не умеете и не хотите, но и потому что вам, если вы дадите мне разрешение делать свое дело, больше не придется сражаться с ней и с самим собой в одиночку. Я сделаю все от меня зависящее, но по-настоящему вернуть вам себя можно только в том случае, если вы позволите себе вернуться. Да, это будет непросто и неприятно. Но легкого пути нет, Скиннер. Его нет и никогда не будет.

+2

86

Стало легче, определённо, свободнее. Даже дыхание выровнялось и углубилось, это можно было увидеть по загустевшему и побелевшему парку, срывающемуся с губ бывшего штурмана. С некоторым сожалением он проводил взглядом очки доктора, спрятанные в карман, почему-то они внушали ему особенную симпатию – фетиш не фетиш, но некая, несомненно, привлекательная для него лично деталь. Однако раз теперь нельзя было отвлекаться на неё, пришлось снова поднять глаза на лицо доктора. На пол-лица, вернее, другая, как обычно, оказалась закрыта чёлкой. На первых фразах хирурга Восьмой мигнул – этот странный человек не только нашел очень правильные слова для ответа, но и снова смог удивить. 
Однако, Мураки-сан, – в негромком голосе Рэя явно слышалось недоумение. – Скажу Вам честно, меня ещё никогда в жизни не хвалили за то, что я упрям. Скорее я получал это слово в связке с существительным «осёл». Вы же понимаете, что хотя бы только поэтому мне хочется с Вами согласиться? – фантаст слабо улыбнулся. – Пусть упрямство считается национальной чертой, мне его отсыпали… хорошо так. – Тёмные глаза теперь блестели насмешкой над собой, Скиннер потеребил бахрому пледа. – Предупреждаю: я сын своего народа – жадный и воинственный. Но, Вы же понимаете, что морды я с некоторых пор не бью? – он тихо рассмеялся, окончательно освобождаясь от невидимого груза неопределенности. – И что жадность моя сублимируется в жадность до жизни, а воинственность – во что угодно... да вот хотя бы в то, что лёгкие пути, даже если где-то, в принципе, есть, мне не попадаются, поэтому я просто иду теми, что ведут к результату.
Вот почему из Рэймонда Эдварда Скиннера Восьмого никак не получался христианин – хоть какой-нибудь, хоть номинальный: смирение в нём, если и заводилось каким-то чудом и волевыми усилиями от умствований – типа, надо же, надо! – дохло незамедлительно на корню, а гнев… О да, Рэй свой гнев умел и любил обращать себе на пользу. Не поддаваясь ему, ни в коем случае, но позволяя ему в себе зарождаться в нужные моменты, пресуществляться из других чувств, например, страха или непонимания (которые, впрочем, для него были почти тождественны), и течь сквозь себя, выплескиваясь вовне, как струя лавы или огненного ветра, выжигая всякую скверну… вроде того же смирения, или неуверенности. Отказываться от столь мощного потока чистой силы? А ради чего, собственно? – Восьмой не видел адекватной причины, а те причины, по которым гнев причисляли к смертным грехам, не казались ему адекватными, вот вообще. Избегать этого чувства казалось ему столь же глупым, как не пользоваться энергией горения – огонь же опасен, сжечь может насмерть, все аргументы, в общем-то, сводились к тому. Что-то в отношении Скиннера к противникам гнева было от анекдотического «вы просто не умеете его готовить»… или, точнее, «на нём». Вот он – умел, кровь предков-берсерков, что ли, в нём говорила куда как громче плохо привитого католичества?.. – однако этот секрет самовоспламенения, а то и самосожжения иной раз ради само- же очищения он открыл для себя сам, так что в каком-то смысле Мураки более чем не ошибся – костры пылали, и пылали внутри.
Иногда они бывали беспощадны, такие встречные палы катарсиса даром не проходят, они высасывают всё до вакуума, поэтому Рэй умолк, отдыхая. Он чувствовал лёгкость, почти невесомость, такую же, какую верующие чувствуют после исповеди... и какую после собственно исповеди перед богом он сам, как правило, не ощущал. Если бы не рука врача на плече, он бы, кажется, взлетел. И всё же, когда заговорил снова, в тихом голосе легко было услышать усталость: 
Знаете, Мураки-сенсей, час всё-таки поздний, – он прищурился, будто в подтверждение взглянув на фонарь, под которым они беседовали, – если мы с Вами, в общем-то, пришли к соглашению, давайте вернёмся? Думаю, таких доводов ни одна тахикардия не выдержит, и Вы её у меня уже не найдёте.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (25-06-2016 21:19:34)

+2

87

Мысленно Мураки выдохнул. Примерять на себя образ добродетельного проповедника, конечно, полезно, необходимо и дает свои результаты, но как же, черт возьми, он выматывал порой. Однако доктор понимал, и хорошо, что отказаться от этого совсем нельзя, как нельзя и недооценивать силу слова, которое, согласно Авиценне, было одним из трех оружий в руках врача. Больше того, неумение владеть этой силой делает оставшиеся два инструмента, растение и нож, бесполезными.
Доверие пациентов, выявление их проблем и, в конечном счете, способность наладить контакт и найти компромисс – всему способствовало слово. Хотя в глубине души Катзутака был убежден, что если смотреть на приведенный список с точки зрения практической пользы, то нож следовало бы вынести на первое место.
Неужели? – услышав нелестный эпитет, которым Скиннера, по его словам, частенько награждали другие, Мураки осуждающе прищурился, – Совершенно несправедливое сравнение. Но это объяснимо. Люди склонны интерпретировать происходящее, опираясь на свои собственные представления. Кто-то разглядит за вашим упрямством осла, я же вижу огромную силу, направление которой даже задавать не нужно, ведь вы сами его уже определили. А ваши национальные черты пойдут только на пользу нашему общему делу. Это не станет проблемой, отнюдь. Более серьезную трудность для меня представляло бы бессилие и нежелание пациента идти к своему выздоровлению. Но, как показала практика, любые препятствия преодолимы. Ведь и мне упрямства не занимать. В этом мы с вами похожи, – его рука, лежащая на плече Рэймонда, чуть сжалась, а лицо озарила блуждающая улыбка, – А жизнелюбие, может быть, поможет вам приобрести нечто большее...
Несравнимо большее. Ты и представить себе не можешь.
Бледная ладонь хирурга отпустила Восьмого и улеглась на ручку инвалидного кресла. Задумчиво постукивая по ней указательным пальцем, Мураки, словно пытаясь подобрать слова, отрешенно посмотрел наверх, туда, где красно-желтые листья, повинуясь дуновению ветра, плясали  в ореоле вокруг лампы фонарного столба.
Я бы назвал это метаморфозой. Полным преображением, – глаза уже успели немного отдохнуть от линз, и Мураки, желая избавиться от легкого расфокуса окружающей действительности, водворил очки на место, – И я сейчас говорю не только о вашем теле, но и о разуме. Само собой, ваши лучшие качества, такие как воинственность и жадность, сохранятся, а то и приумножатся. И способность бить людей к вам тоже вернется, хоть и не сразу. Пообещайте мне, что не будете ей злоупотреблять, особенно в период реабилитации, и будем считать, что мы договорились, – с разумным предложением вернуться в смотровую оставалось только согласиться, что он и сделал, – И в самом деле, пора. Для достоверности вашей кардиограммы мы сделали все, что было возможным. Не будем задерживаться.

---------->Кабинет хирурга и смотровая (Доктор Мураки Катзутака)

Отредактировано Мураки Катзутака (09-07-2016 13:00:09)

+2

88

Рэй собирался было вякнуть, что, мол, про «морды бить» он для красного словца брякнул, а так человек вполне вменяемый и умеет-любит-практикует словами споры и разногласия решать, а не кулаками, но, покосившись на руку хирурга, съехавшую с плеча, на холёные ухоженные пальцы, теперь, без нервности, скорее сосредоточенно барабанившие по колясочной ручке, проглотил эти ненужные уточнения. Просто потому, что не стоило отвечать серьёзно на мягкую иронию, выражающую заинтересованность и… приязнь?..
Однако. Это удивило настолько, что, пытаясь встроить обновление в свою картину мира, бывший штурман проворонил момент, когда уместно было переспросить и порасспросить, что, собственно, загадочно-пафосный сенсей (тем не менее, притягательный в плане дальнейшего узнавания, не надо себе лукавить) имел в виду под «полной метаморфозой», да ещё и касавшейся не только тела, но и духовных материй.
Ну да ладно, чай, успеется ещё? – очки, определенно, Восьмого зачаровывали, и он не без лёгкого удовольствия проследил за тем, как они оседлали переносицу доктора. – Метаморфозы-куколки-бабочки, ну-ну. Знал бы доктор, как я мотыльков всяческих не люблю... у каждого же свои тараканы. – Энтомологические мотивы и мотивирования заставили фантаста спрятать улыбку.
Обещаю, бить буду аккуратно, но сильно! – поклялся он вполне серьёзно сходу переведённой цитатой, всплывшей в памяти, добавляя на развороте коляски: – И через раз.                 
Чем, в общем и целом, хороши приютские парки – так это своей обширностью и потому малолюдством – народу, попросту говоря, есть где разбрестись «по лесам и полянкам», а сейчас так и вовсе желающих прогуляться после ужина и перед сном по более чем ощутимой прохладе и под фонарями как-то не наблюдалось. Чем это оказалось хорошо конкретно для Скиннера – так это тем, что возможным стало не тратиться на отслеживание того, как он выглядит для других, тех посторонних, мимо проходящих, что могут вдруг встретиться на аллейках по пути к Дому Возрождения. Рэй мог отпустить контроль внешних своих проявлений, не думать о том, достаточно ли спокойно выражение лица, в должной ли степени горделива и свободна поза… ну, не было на это сил сейчас, вот вообще. (Доктор Мураки, что всего страннее, в число тех самых «других-кому-нельзя-показываться-не-в-лучшей-форме», не входил. Пока. На данный текущий момент). Вспышка гнева, рожденного страхом, как обычно, выжрала энергию шотландца полностью, всю, как внезапное бурное горение сжирает кислород в загерметизированном помещении. Адреналин в крови потихоньку стравливался, таял, и ощущение полётности сменялось усталостью. Восьмой всерьёз пожалел, что спинка его коляски столь коротка – нельзя расслабиться и прислониться к ней плечами, нельзя откинуть затылок на подголовник… чёрт, а ведь ещё неврологические менуэты в кабинете предстоят.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (13-07-2016 18:10:33)

0

89

<-- Вертолётная площадка
[audio]http://pleer.com/tracks/5921614WCCv[/audio]

Густые кроны уже желтеющих деревьев нависают над тропинками сада. В темноте, практически не перебиваемой электрическим светом фонарей, кажется, что место это было тут всегда, и не ходят тут люди. Оно древнее и незыблемое.
Мягко ступают ноги Хорхе по песку, шуршит его одеяние в тон покачивающимся деревьям. Мысли его далеки от этого мира, и темны воспоминания его.

Процессия идёт вглубь катакомб, всё ниже и ниже спускаясь в этих кирпичных коридорах. Под ногами всё чаще попадаются камни. Всё чаще по стенам струится тонкими ручейками вода. Впереди вышагивает гвардеец с факелом. Позади него плетутся двое пленных, безропотно и прямо. Хорхе чувствует сконцентрированный в их ошалевших от страха головах мысленный приказ Говарда Алана Фейна. Позади учителя и ученика, замыкая процессию, с факелом в руке идёт второй гвардеец. Во второй он держит канистру с какой-то жидкостью.
  Наконец, гвардейцы останавливаются перед очередными воротами. Они ещё более чудно расписаны, и это уже точно не средневековая роспись. На ней - древнее изображения змея, обладающего крыльями. Пленники входят внутрь - Наставник открывает перед ними двери и пропускает Хорхе следом. Сам же оставляет наручные часы одному из гвардейцев, и выливает часть жидкости из канистры в большую чашу, что стоит на постаменте у входа в зал, и уже с ней проходит через дверную арку. Тем временем молодой сеньор разжигает факелы по периметру зала - в том порядке, которому его научил сэр Фейн. Затем, вместе с учителем, они связывают пленников, располагая их на двух противоположных алтарях так, чтобы двое несчастных видели друг друга. Между ними, в центре зала, оказывается большая бронзовая чаша. Ещё одну, небольшую, чашу, спутник юноши ставит рядом с одним из привязанных к наклонным алтарям мужчин.
  Фейн начинает читать молитву. Язык - уже мёртвый - эхом разносится по залу, и факелы яростно трепыхаются в незримых потоках воздуха. Древняя молитва будит чувства, что не требуются обычному человеку, дитю современного мира, механизмов и бензина. Рука Учителя наполняет чашу жидкостью из канистры - а канистра ли это? В неверных отсветах факелов она словно бы преобразуется в амфору, даруя разуму спасительное наваждение. Древние слова текут вокруг, закручиваясь вокруг чаши, когда сэр Фейн зажигает в ней огонь.
  Молодой Хорхе стоит, завороженно глядя в огонь. Ему кажется, что там танцует мальчик с оголённым торсом. На его ногах - подвески из колокольчиков. Но Учитель отвлекает его - он проводит ребром ладони по животу одного из пленников, изображая место надреза, и будущий сеньор послушно вонзает жертвенный нож во внезапно мягкое тело узника. Подземный зал оглашается криком боли - и ему вторит другой узник, у ног которого стоит вторая чаша. Но Говард Фейн не обращает внимания на их крики и проклятие - происходящее тут не во власти узников, призванных быть жертвами. Руки старика достают из тела колумбийца кишки, и эти же руки относят кишки в центральную чашу. Огонь вспыхивает сильнее, и по залу разносится звон бубенцов на ногах мальчика-танцора. Молитвы учителя ложатся в такт движениям пацана, делая реальность иллюзорной.
  Немолодой учитель окунает палец в кровь из живота колумбийца - для того, чтобы кровью начертать символы на груди и животе второго пленного. Его ладонь показывает знак "режь, но не глубоко". И Хорхе Альварес послушно повторяет диковинные узоры, бритвенно-острым лезвием повторяя незнакомые символы. Кровь пленника стекает в чашу под его ногами, смешиваясь с налитым туда маслом - и, когда чаша наполнена, Наставник начинает произносить позабытые всеми формулы, делая паузы - чтобы его ученик мог повторять за ним. У юноши не всегда получается точно соблюсти ритм или интонацию, но от совместной молитвы словно бы сгущается воздух. Фейн берёт чашу в руки - легко и непринуждённо - и льёт её содержимое на свежие раны колумбийца-воина. Хорхе громче произносит заветные слова - ведь его учитель погрузился в процесс.
  Но вот чаша опустошена. Лёгкий взмах руки, которым обычно фокусники достают кролика из шляпы - и в руке у Фейна факел. Прикосновение огня к телу - и пламя, струясь, распространяется по вырезанным символам. Пленник не может говорить - его крики животны и не членораздельны. Его напарник трепыхается на своём наклонном алтаре, не в силах совладать с путами. И именно к нему, человеку со вспоротым животом, идёт пара. В зареве живого огня они похожи на двух древних жрецов, делающих подношение Богам.
  Не прекращая песню, сохраняя её ритм и смысл, сэр Фейн переходит на современный испанский, понятный всем в этой комнате. Он голыми руками достаёт печень из тела заключённого, удивительно легко разрывая живую плоть:
- Вот печень моего врага, - Учитель делает паузы после каждого предложения, давая Ученику возможность повторить слова, - В ней течёт его кровь, очищаясь от гноя и яда. Пусть мне перейдёт эта его способность, и буду я невосприимчив к ядам подобно моему врагу.
  И, повинуясь указаниям наставника, Хорхе подносит к пламени печень пленного колумбийца - тёплое пламя не обжигает руки, но обхватывает пламенем орган в молодых руках. Юноша впивается зубами в плоть - удивительно вкусную, поедая печень "своего врага" - и половину отдаёт пламени.
- Вот лёгкие моего моего врага, - продолжает старший жрец, - Они наполняются живительным воздухом, и возвращают силы человеку. Пускай мои силы восстанавливаются так же, как силы моего врага.
И Хорхе вкушает и это подношение, отдавая половину огню-Богу.
Странная магия, древняя и непоколебимая, не даёт умереть жертвам. Она наполняет это место, делая законным жертвоприношение, а двух людей, его совершающих - жрецами древних Богов.
- Вот мошонка моего врага. Она даёт мужество человеку. Пусть буду я неустрашим и мужественнен, как и мой враг.
И младший жрец - Хорхе - повторяет действие и с этой частью тела.
- Вот и сердце моего врага. Оно даёт жизнь всякому существу, разнося кровь по телу. Пускай моё тело будет также вберёт в себя жизнь моего врага.
Сердце воина приторно-сладкое, и кровь дополняет этот вкус. Пламя пожирает остатки. Юноша тянется к голове узника, его мозгу, но Фейн останавливает его.
- Это воин, и он не умён. Потребляй только то, что обогатит тебя. Мозг от более умных соперников, сердце - от наполненных жизнью.
  Юный жрец Хорхе послушно кивает, запоминая навсегда этот ритуал.

  Мужчина открывает глаза. Он стоит среди деревьев, прислонившись спиной к одному из них. Кажется, он неосознанно читал ту древнюю молитву на мёртвом уже языке, незнакомом даже археологам.
  Воспоминания заострили чувства, и в шуме осенних листьев мексиканец чувствует присутствие. Чуждое, но в то же время удивительно знакомое. Он тут не один.

Отредактировано Хорхе Альварес Хавьер (31-01-2017 02:17:31)

+1


Вы здесь » Приют странника » Окрестности » Аллеи парка